Журавушки стр. 166
зевнула и мелко перекрестила рот. Налила немного отвара и вернулась в горницу. Опять присела на табуретку, посмотрела на старика и чуть приподняла голову.
– На, глотни, – сказала она. – Немного поспишь. А утречком Архипка придёт. Искупаем тебя. Пиджачок с медалями достану, рубаху чистую. Посидим, праздник отметим. Так и быть, налью по рюмочке и сама опрокину с вами. Великий день. Светлый праздник, хоть и со слезами…
Старик забеспокоился.
– Дай, – зашамкал он и задвигал рукой. – Дай пиджак.
– Эть, неугомонный, – заворчала баба Груня. – Спи! Праздник же завтра. Вот утром и достану, а сейчас спи. О-хо-хо, глазоньки слипаются. Что-то умаялась.
– Дай, – затревожился старик и стал тянуть одеяло.
Баба Груша поднялась, задёрнула занавески на окнах – сразу в горнице потемнело, подошла к кровати и зашуршала, снимая покрывало.
– Спи, старый, – она заворчала. – Ночь на дворе. Никуда твой пиджак не денется. Спи, сказала… – заскрипели пружины, и наступила тишина.
Светало, старик заметался, стараясь сбросить одеяло.
– Дай, – он закашлялся. – Грунь, Грунька…
Позёвывая, баба Груня приподнялась, прислушалась к тишине, перекрестилась и, укрывшись одеяльцем, вскоре засопела.
…Едва взошло солнце, донеслись тяжёлые шаги. Распахнулась дверь, в избу ввалился дед Архип, с подстриженной ровной бородой, в рубахе, брюки заправлены в сапоги и в пиджаке, сплошь в наградах.
– Корней Петрович, Аграфена Васильевна, с праздником! – забасил он, держа банку с белёсой жидкостью и бутылку. – С Победой, солдат! Ну-ка, поднимайся. Сейчас наши фронтовые выпьем. Потом еще гости сюда заглянут, чтобы Корнейке скучно не было. Посидим, наших повспоминаем, песни попоем и поплачем… Что притихли? – он направился в горницу. – Эй, что молчите-то? Слышь, Корнейка…
Дед Корней лежал на кровати, на груди пиджак, на котором были потемневшие от времени медали. Рядом сидела баба Груня и неслышно плакала, вытирая слёзы платком.
– Корней, как же так, неужто не дождался меня? Ефима Фадеева упустил, не удалось спасти его, а сейчас и ты ушел? – Банка выскользнула и грохнулась на щелястый пол, резко запахло лечебной настойкой, дед Архип резко дёрнул себя за бороду и присел на табуретку. – Я пообещал, что поставлю на ноги, а ты взял и…
Дед Архим обхватил голову руками и застонал, раскачиваясь.
– Ну, когда же покой будет? С грехом пополам задремал, а его принесло – чертяку безрукого, – дёрнувшись от шума, пробулькал старый Корней. – Грушка, гони этого охламона. Ишь, чего удумал – помер. Всю жизнюшку ждёшь, чтобы меня первым снесли. Почти всех спровадил в синь небесную, а теперь за меня взялся. Гони его…
– А я же взаправду решил, что ты того… еще одним журавушкой стало больше. Бабка плачет, а ты лежишь и не шевелишься, только нос из подушки торчит, а оказалось – дрыхнешь, зараза такая… Значит, будешь жить! Чуток подожди. Вернусь, гулять будем. Соседей покликаю. Посидим, как раньше, песни попоем, дружков повспоминаем и поплачем, а как же без этого – нельзя, – дед Архип засуетился и затопал к выходу. – Сейчас приволоку настоечку. Свою банку отдам. Да я для тебя… Да я тебя с того света живым верну. Эх, дружочек мой, – и выскочил, хлопнув дверью.
– Вернешь, Сифилитик, – вслед пробулькал дед Корней и взглянул на жену. – На стол собирай. Гости придут. Где моя стопка? Не ворчи – грех. Сегодня праздник. Светлый день.
И дед Корней медленно заелозил,