Журавушки стр. 164
– Я дам – стопарик! – она нахмурилась. – Ты, Архипка, башкой думай, что городишь. Корней хворает, а ты – выпьем! У тебя что ни день, то праздник, а Корнейка должен пить? А что за праздник? – старуха подошла к календарю, оторвала несколько листочков и охнула. – И взаправду, праздник. Как же у меня из головы-то выскочило? Видать, совсем прохудилась. Корнейка, завтра же День Победы. Твой день, старый, твой!
– Вот говорю, что нужно выпить, – прогудел дед Архип. – Помнишь, как вернулись? Шли по деревне – медали сверкают, а девки стреляют глазками, стреляют. А не забыл, как после войны всей деревней отмечали? О, как гуляли! Да, были времена… Столы расставим в осиннике, хозяюшки хлопочут, запасы приносят, на столы расставляют, а потом садились, рядышком детдомовских ребятишек сажали или на колени присаживались, и начинался праздник. Да, были времена… – и старик задумался. – Давно уж детский дом уехал, от Васильевки осталось всего ничего, жителей и того меньше, а нас, фронтовиков, осталось. Остальные на мазарках лежат да журавушками в синь небесную взмыли…
И дед Архим нахмурился, уткнувшись взглядом в пол.
– Разве такое забывается, как вы вернулись, – неожиданно рассыпалась смешком баба Груня. – Помню, как девки от тебя шарахались. Ни одна не хотела с тобой гулять. Вот уж привёз подарочек с войны, Сифилитик!
И раскатился смешок по горнице.
Дёрнув себя за клочкастую бороду, дед Архип хохотнул.
– Эть, припаяли прозвище на всю жизнюшку! – опять хлопнул по колену. – С Финской войны дома не был. Вернулся, организм не выдержал. Весь покрылся чиряками, весь! По улице вышагиваю, вся грудь в орденах, а от меня как от прокажённого шарахались. Всё, сифилис привёз! А потом не то что выйти, сидеть не мог. Одёжку натяну, а снять не получается – прилипла. Батя глядел на меня, а потом раскусил, отчего чиряки повыскакивали. Поставил настойку из яичек с мёдом да молочком. Когда выспела, вечерком привёл меня на конный двор, одежонку содрал, раскопал конский навоз, который горел, и велел ложиться. Я в яму улёгся, он засыпал меня, только лицо из дерьма торчало. Сказал, чтобы до утра лежал и не двигался, сам пошёл баню готовить. Вся Васильевка сбежалась, чтобы на меня поглазеть. И Корнейка, мой друг ситный, стоял и посмеивался. Правда, Ефим Фадеев не смеялся. Он всегда хмурым был, а когда вернулся и узнал, что Марийка потонула, вообще улыбка пропала у него. Он стоял и смотрел на меня. Глянешь на него и не знаешь, о чем он думает. Словно маска на лицо надета. Постоял, постоял, а потом кивнул мне, мол, держись, и ушел. А я лежал и чуял, как по телу букашки и червяки ползали. Щекотно, а шевельнуться нельзя! Ох, кое-как дотерпел до утра. Батьку дождался, он разгрёб навоз, и я, как был голышом, так и сиганул по деревне. Утро, все на работу идут, бабки возле домов сидят, а я, жердина двухметровая, нагишом несусь, а от меня конский навоз во все стороны отлетает. Вся Васильевка в лёжку лежала! Да, были времена… – Старик замолчал, потом опять в который раз принялся рассказывать: – Ох, как батя веником парил – страх! Отольёт холодной водой, в чувство приведёт, плеснёт на каменку и снова за веник берётся. В общем, я на