Журавушки стр. 80
дверях, долгим взглядом смотрел на постояльца, медленно растирал грудь, морщился, хотел что-то ещё сказать, но потом махнул рукой и тихонечко вышел.
Едва закрыв глаза, Андрей задремал, но вскоре ему показалось, что дедка Лёша ходит по кухоньке, о чём-то бормочет и привычно звякает чугунками. Зевнув, Андрей посмотрел на тёмный проём двери, за которым стояла тишина, лишь размеренно тикали ходики. Приподнявшись, он выглянул в оконце, где в ночном сумраке едва виднелся силуэт старика, изредка мелькал малиновый огонёк папироски и едва доносился глуховатый кашель. Андрей заворочался на стареньком диване и чуть погодя засопел.
Он вздрогнул, когда за стеной загорланил петух. За окном тёмно-серые предутренние сумерки. Поёживаясь, Андрей накинул на плечи рубашку и вышел на крыльцо. Старика не было на лавке. Андрей вышел за калитку и стал осматриваться.
– Ох, Помидоркин! Ну, неугомонный, – пробормотал Андрей, всматриваясь в серые предутренние сумерки. – Солнце ещё не взошло, а он куда-то умчался. От, шило в одном месте, а не старик!
– Андрейка, шалопай, – заскрипела калитка, ведущая в огород, и донёсся протяжный голос старика. – Где шляешься? Тебе же в дорогу. А я уже к внучке сбегал. Гостинчик собрали. С собой возьмёшь. Заходи в избу, чайком побалуемся напоследки.
Направляясь к дому, Андрей громко зевнул. Опять засиделись допоздна. Не выспался. Вдалеке всполошенно загорланил петух, следом отозвался второй, за ним третий.
Деревня просыпалась, а ему в дорогу.
…Давно уж уехал Андрей, а дедка Лешка так и сидел на лавке, посматривая вслед. Радовался, что не забыли его, приехали, а в то же время уже заскучал. И будет ждать старик, как скрипнет крыльцо или раздастся стук в окно, а потом распахнется дверь, и на пороге будет стоять он – близкий человек.
Родные или близкие, а может, чужие, но с кем души стали родственными. И обрадуется дедка Лешка. Засуетится, не зная, куда посадить и чем угостить. И снова начнутся долгие разговоры вроде ни о чем, а в то же время о жизни. Да, наверное, так и будет…
* * *– Ефим, домой не пускают? – раздался тягучий надтреснутый голос, и он увидел, как на забор навалился его сосед, тоже одинокий старик, Тихон Логинов, – нынешний, самый близкий к нему, а раньше между ними стояло домов двадцать и не менее, а теперь стали соседями.
– Что сидишь, спрашиваю? В саду, что ли, копался, аль проветриться вышел? – и ткнул пальцем в лопату, стоявшую возле калитки. – А что тебе за садом ухаживать, если всего одна яблонька стоит и то едва живая. А-а, землю перекапывал… Правду говоришь, если по осени не вскопаешь, весной земля словно камень становится. Что сидишь-то? Примерзнешь причиндалами к ступеньке-то.
И задребезжал мелкий смешок.
– Сам не хочу домой. Успею еще насидеться и належаться. Вся ночь впереди. Лупи да лупи глаза в темноту, а начнешь прошлую жизнь вспоминать, считай, до утра не сомкнешь глаз. Так и будешь перекладывать эти листочки памяти. – Ефим Фадеев замолчал, задумавшись, потом обвел взглядом деревню. – Вот сижу, на нашу деревню гляжу, что уходит жизнь из нее и все больше появляется журавушек в небесах, и прошлое время вспоминаю. Сегодня разведрило. Чуток покопался, пока ветром землю продуло. Дожди зарядят, не токмо копать, из дома нос не высунешь, а там зима