Аббарр. Песок и пламя стр. 486
его маленькую ручку и сыпется мимо.
– Видящим только песок не объяснить, что Мэй не просто череда барханов, – слова Отца оседали в памяти. – Где-то она твёрдая как камень, с трещинами в ширину ладони: гвары идут ровно, а в проломах мерещится тьма Бездны. Но сменится день, и ты уже утопаешь в барханах – застывших волнах, пройти которые можно лишь по самому острию. За караваном остаётся след, как от плывущей змеи. Но поднимется ветер, и орхи, танцуя, сотрут память о тебе, очистят полотно Мэй для новых караванов, новых путников, нового дня. Ты должен видеть больше, Вариол. Вглядываться в самую суть.
– Но какая суть может быть у мёртвой земли? – фыркнул мальчик и перевернул ладонь с песком, ветер подхватил песчинки, и они засверкали в лучах Орта, уносясь прочь.
– Чужаку весь песок одного цвета, – серьёзно сказал Отец. – Пока ты не научишься видеть и слышать, то не сможешь и понять Мэй. Для караванщика цвет песка так же важен, как оттенок волн для мореходов. Золото Мэй – старый друг: оно мягко обнимает Чёрный Цветок, неспешно ведёт к Азуру, играет багрянцем в закате Орта… А вот белые истолчённые кости несут лишь смерть. Будь то высохшее море Слёз, солью разъедающее копыта гваров, или же Гиблые пески, зловещим пятном лежащие между Энхар и Стражем, а о рубеже за Имолом и вовсе говорить не приходится.
– А что там? – любопытство заиграло в глазах ребёнка. – За рубежом?
– Непокорённые пески Мэй, где живут только моолонги.
Мальчик спрыгнул с гвара, позабыв о зашибленной ноге, набрал полную пригоршню песка. Почувствовал его жар и то, как осколки скал впиваются в ладонь. Он закрыл глаза и прислушался, но услышал лишь храп гвара и далёкий одинокий крик птицы.
– Отец, я хочу увидеть их, – серьёзно произнёс мальчик. – И то, что за ними.
Дхару улыбнулся:
– Для этого придётся нарастить панцирь и пересеять всё мёртвое золото Мэй. Готов ли ты вставать раз за разом, зная, что вновь упадёшь?
Вариол посмотрел на Отца, скрестил руки на груди и хитро прищурился:
– Я думаю, настоящий герой, хоть и готов вставать раз за разом, но не планирует падать!
Дхару рассмеялся и сгрёб мальчика в охапку.
* * *Колесо Орта провернулось много раз с того разговора, но Карш каждый раз, проезжая Ребро Змея, вспоминал слова Отца и вкус песка, смешанный со слезами, кровью и упрямством. За эти годы он не просто научился слушать пустыню, но не представлял жизни без неё. Бист по духу, истинный сын своего отца, караванщик. Вот только что-то изменилось. Спроси его кто сейчас о любви к Мэй, что бы он ответил?
Карш хмуро смотрел вдаль, туда, где на горизонте карбункулом сверкнул Хронограф на белой Башне Орму. Время и кровь. Страсть, разъедающая сердце, иссушающая разум. Вот чем была эта любовь – Мэй выпивала жизни всех, кто касался её владений. По́том, жаром вгрызалась в кости и плоть, подчиняя, порабощая. Как камни орма, вытягивающие пламя, так и проклятый песок пожирал тхару. Мгновение за мгновением, капля за каплей.
Стоя на Ребре, караванщик смотрел, как всадники на валангу тают, направляясь к Аббарру. Спешившись, Карш зачерпнул ладонями песок.
– Можно ли услышать то, что мертво? – спросил Карш, вглядываясь в перемолотые горы. –