Аид, любимец Судьбы. Книга 3: К судьбе лицом стр. 236
размахнувшись серпом, я наискось перечеркнул Алкионею горло.
И только тогда позволил себе вдохнуть, словно до этого в воздухе был – яд…
Оказывается, ноги меня не держали. Это выяснилось с первым же судорожным, горячечным вздохом – воздух пах огнем и кровью, как много веков назад. Упаду? Наверное, только вот падать придется на него – лицом в алую до черноты струю, в бороду, пропитавшуюся кровью, как губка, измазанную песком…
Упаду? Устою.
Мой жезл – двузубец с псами – валялся совсем недалеко, но опираться на него не хотелось, а больше
было не на что: голое, каменистое поле, колесница сейчас где-то у Олимпа, вместе с Алкидом. По щекам стекала соленая влага, я жадно хватал ее губами, нестерпимо хотелось пить – еще больше, чем упасть.
Страха больше не было, и осознание того, что еще ничего не закончилось – было родным и привычным.
Наверное, я мог бы даже сесть, но почему-то казалось важным встретить ее стоя. И я не отвернулся, потому что не хотел, чтобы она возникла за моей спиной. Она – не моя Ананка…
И когда утоптанная в бою поверхность выметнулась вверх, содрогнулась яростью недр – я остался стоять и смотреть. Только загадал, что плащ на ней нынче будет черным – как плодородная распаханная почва.
Как траур.
Угадал.
Смотрел, как медленно размыкается земля – в том месте, где лежало тело Алкионея – и оно начинает погружаться…возвращаться. Неторопливо, словно трещина медлила… словно она целовала его.
– Ты убил его.
Давно я ее не видел.
С той поры, когда просил вырастить цветок для Персефоны – и заметил у нее в глазах эту сухую безуминку.
За годы безуминка разрослась в ледяное пламя, и Гея больше не была Матерью Плодоносящей – она была каменистыми скалами, в которых не осталось жалости.
– Да, – сказал я.
Тартар никогда не откроется, сказал я. Не будет ни рано, ни поздно. Только «никогда».
Я удержал.
Впрочем, это я сказал, кажется, глазами.
И губы ее чуть изогнулись, добавляя безумия лицу – в глазах его и так хватало.
«Разве? – спрашивало меня это материнское безумие. – Ничего не забыл, Кронид? Если ты сейчас умрешь – умрет то, что в тебе. Твой мир. И дрогнут врата Тартара. О, я не мои дети – но я порождена Хаосом одной из первых, и если ты думаешь, что я не сумею…»
«Да. Ты не сумеешь».
Не сумеешь убить мой мир. Не дотянешься.
Потому что при мне его нет.
Она не слышала, потому что уже не смотрела на меня. Взгляд ее уперся в мой двузубец – символ власти с тремя псами. Выбитый… выброшенный… и какой-то забытый с виду, словно я отшвырнул его столетие назад. Она смотрела, не понимая, как будто видя то, что не могло быть по отдельности от меня.
Потом перевела глаза на меч в моей руке. На разрубленный, покрытый вмятинами панцирь.
Заново рассмотрела покрытое потом, ихором и припорошенное пылью лицо.
– Ты дрался как смертный.
Меч привлекал ее больше всего – он был весь, по рукоять в той самой черной жидкости, которая так обильно пролилась на землю.
Я тоже перевел взгляд на клинок.
Потом, не раздумывая, под влиянием