Алый трон стр. 330
последний обряд для умерших. Это молитва Зирватхи – богу всех богов, надзирающему за жизнью и смертью. Последнему судье над всеми душами.
Интересно, он тоже демон, как Рашматун?
После первой строфы остальные жрецы присоединяются к Нудину, их голоса гулкой волной омывают двор. Все замирают, ни единого звука не слетает с губ тех, кто собрался вокруг костра.
Допев двадцать восьмую строфу, Нудин берет факел и поджигает его над жаровней. Он шаркает к телу Харуна, рука слегка дрожит.
– Прощай, дитя Зирватхи, – шепчет Нудин. – Желаю тебе обрести покой.
Он разжигает костер.
Огонь скользит вдоль дерева, пожирая его в оранжево-желтом объятии. Нудин пятится, жар от костра покалывает мою кожу. Пламя ревет и трещит, и несколько мгновений не слышно ничего, кроме треска поленьев.
Нудин поворачивается к толпе, хлопает в ладоши и кланяется – один из немногих случаев в его жизни, когда он проявляет уважение к тем, кто ниже его по рангу.
– Благодарю вас за то, что бдели над душой моего отца. Возвращайтесь домой. Отдохните. Не тревожьтесь о нем, ибо теперь он вернулся к Зирватхи.
Медленно, но верно люди покидают Гханатукх, оплакивая Харуна и бормоча сожаления. Я тоже хочу уйти. Оставаться здесь больше нет необходимости. Жрецы проследят, чтобы костер прогорел.
– Ракхти Бинса! – Нудин перекрикивает рев пламени.
Удивленно подняв брови, я все-таки подхожу у нему.
– Должно быть, ты рада, что все сложилось по-твоему, – говорит он.
Я смотрю на него с изумлением. Я ожидала, что Нудин, как Икта, будет обвинять меня громко и яростно. Вместо этого Нудин полон смирения, смятение и ужас того утра сменились тупым страхом.
– Все сложилось идеально.
Его взгляд скользит по мне.
– Я не хотел бы перечить богине.
– Перечить богине не стоит никому.
Он снова обращает взгляд на погребальный костер.
– Я ненавидел отца, – говорит он тихо, глаза загораются в свете пламени.
– Но ты знал это и раньше.
Я сплетаю пальцы за спиной, изображая на лице безразличие.
– Он никогда мною не интересовался. Впрочем, тхиравинда одной из самых почитаемых аритсийских богинь – человек занятой, – продолжает он. – А кроме того, я был младшим сыном. Занять его место должен был старший, а я всегда был довеском. Потом брат умер, и неожиданно я стал нужен. Отец воспитывал меня, как раньше воспитывал брата, обучал жреческому ремеслу и давал советы. Он проявлял ко мне больше внимания, чем за все пятнадцать лет моей жизни до этого. Но даже когда он пытался со мной сблизиться, я не мог ответить взаимностью. – Нудин прерывисто вздыхает. – Его связь с деннаркой закончилась рождением ребенка. Именно из-за этого моя мать покончила с собой. Она видела в ребенке угрозу – возможную замену ее умершему сыну, пусть это и немыслимо.
Уголки его губ изгибаются в сардонической ухмылке.
– Официально мать умерла от неизвестной болезни. А та женщина по-прежнему обитает где-то вместе с сыном. Отец продолжил жить так, будто никакой любовницы у него не было.
Нудин замолкает, все еще глядя на пламя.
– Так ты рад, что он умер, или нет? – спрашиваю я.
– Я не радуюсь и не печалюсь. Я не чувствую… ничего.
Он вздыхает и смотрит вверх, на угольки, отлетающие в небо, затем говорит:
– Скажи мне, месть всегда оставляет после себя пустоту?
– Почему ты