Черная Ганьча. Вьюга стр. 94
знал, без конца хворала, и отчим постоянно бывал недоволен, что приходится самому по утрам варить кофе, гладить сорочки. Такой ухоженно-розовый отчим, без конца, но всегда к месту и вовремя повторяющий: «Мы, люди интеллигентного труда, обязаны…» Холодно-корректный член-корреспондент в старомодном пенсне на цепочке, пришпиленной к кармашку жилета; пенсне он специально заказывал частнику и очень дорожил им. Игорь ненавидел в нем все: холеные руки с золотым обручальным кольцом на среднем пальце, глаженые сорочки, улыбающиеся тонкие губы… И длинную золотую цепочку, наподобие тех, что носили купцы первой гильдии, только более тонкой ажурной работы…
Он отстранился от Лизки:
— Ты мне на психику не дави.
Девушка стояла тихая, вся напряженная, смотрела не мигая в его побледневшее лицо.
— Игорь…
— Ну что?
— А если я тебя очень попрошу, сильно-крепко, пойдешь?
— Ты — как маленькая!
Лизка заколебалась. Хлопала рыжими ресницами, как крыльями, глядела куда-то мимо него, и яркие искорки загорались и тухли в ее каштановых зрачках.
— Не надо в тюрьму, — промолвила просяще.
От ее просьбы, от всего ее вида у него стало сухо во рту, зашершавел язык.
— Лизка…
— Пойди, Игорь. Ну, пожалуйста.
— Глупая, в чем я должен извиняться?
— Пойдем! — Она решительно взяла его за руку. — Пойдем вместе. Я сама попрошу.
И повела за руку, как маленького, крепко вцепившись в его пальцы, точно боялась, что он убежит. Лизкина ладошка была мягкой и теплой, от волнения чуточку влажной. Шерстнев сбоку видел ее насупленные, как у отца, рыжие брови и короткий вздернутый нос в мелких коричневых веснушках. Он чувствовал себя довольно неловко — попадись кто-нибудь из ребят, не оберешься насмешек. Шел еле-еле.
— Тащишься! — недовольно сказала Лизка. — Чамайдан первого года службы.
Она, разумеется, знала правильное произношение слова, но, видно, сердясь, сказала его по-старому, как в детстве, когда бегала по заставе, голенастая, всюду успевая сунуть конопатенький нос.
Шерстнев вдруг остановился:
— Не пойду. Ты давай не выдумывай.
Лизка отпустила его руку, изумленно вскинула брови.
— Гордость не позволяет?
— Не пойду — и все. Чего пристала: «извинись», «проси прощения»… Кончай с этим. Делать нечего — валяй на кухню, поможешь Алексею картоху чистить… А то купи себе петуха и крути ему голову. Я тебя в адвокаты не нанимал… Тоже мне выискалась защитница!
У Лизки потемнели глаза.
— А я как?
Он не обратил внимания на ее придушенный шепот, ответил с той же резкостью:
— Учиться будешь. Студентка лесотехнического… Когда-нибудь передачку подкинешь бывшему своему знакомому по фамилии Шерстнев.
И тогда она ударила его по лицу, наотмашь, по-мужски. Удар получился сильный. Он мотнул головой, и она его снова ударила:
— Подонок!.. Ты
же последний подонок…
Заплакав, побежала.
От гнева его пробила испарина.
Стоял, потирая пылающую щеку. Наверное, под глазом фонарь, и в таком виде на заставе не появиться. Хоть бы в зеркало посмотреть. На озеро, что ли, пойти? До озера было недалеко. Ишь ты, уже с этих пор руки распускает! А если в самом деле они поженятся? Тогда верхом сядет и ножки спустит. Дудки, барышня!.. На Игоре Шерстневе даже отчим не мог усидеть — где садился, там и слезал. А тебя, огонек, фукну — и нет, погаснешь.
«Чамайдан первого года службы».
Щеки у него горели. Две оплеухи врезала, подумал уже без злости.