Чёрная месса стр. 106
жестокую запальчивость Людовика! Королевскому гневу она противопоставила бы тогда свое патетическое горе, театральный беспорядок своей возмущенной красоты, обольстительное лицо, по которому струятся слезы, а также красноречие рыданий. Ради защиты ее чести она нашла бы непреодолимо чарующую позу.
Напротив, теперь униженная Атенаиса молчала, чувствуя, что в ней зародилось запоздалое угрызение совести.
– Ах, почему я не могу более сомневаться, сударыня! – сказал, помолчав король. – Однако, несмотря на все подозрения, несмотря на все улики, скопившиеся против вас, наконец, несмотря на все, что служит против вас обвинением, я не обратил бы внимания на столько обстоятельств и забыл бы, что ваше имя произносят самые худшие из преступников, которых судят судьи пламенной палаты… Я не мог бы поверить, что вы, одна из Мортемаров, будете в один прекрасный день впутаны в это ужасное дело, омрачившее славу французского двора… Да, сударыня, я колеблюсь… я еще колеблюсь… И я очень хотел бы согласиться подождать объяснения последнего свидетеля, узника Бастилии, господина Люссака, вашего любовника.
Атенаиса, покраснев, выпрямилась и сложила руки как бы с мольбой.
– Государь, ради Бога, выслушайте меня.
Но король не дозволил себе расчувствоваться и продолжал:
– Этот самый дворянин следовал за вами до колдуньи… Впрочем, чрез несколько часов я узнаю все, так как я отдал приказ подвергнуть его пытке.
Маркиза пришла в неистовство. Она думала, что сошла с ума.
Итак, потому что он ее любил, ему придется перенести тысячу смертей. Ей ясно представилась вся несправедливость этого страшного дела – пытки. Пред нею предстало ужасное видение – тела, которое она ласкала, и плоти, трепетавшей под ее поцелуями, теперь изорванной испанскими сапогами в ужасном аппарате, худшей из пыток.
– Пытке? – воскликнула она. – Кавалер Люссак будет подвергнут пытке? Нельзя допустить такую ужасную жестокость.
– Так он вам очень дорог, сударыня?
Король страдал.
Атенаиса при всевозможных иных обстоятельствах перенесла бы справедливые удары судьбы даже с искренней благодарностью во взоре за долготерпение монарха, потому что была виновата, но она не хотела, чтобы прикасались к невиновному Оливье. В ней проснулась дикая любовница. Она потеряла бы состояние и честь, но спасла бы Люссака от опасности, угрожавшей его жизни.
Она пришла в ярость и, восхитительно прекрасная, выразила свою бесконечную страсть в одном вопле:
– Да! Я его люблю. И это ваша вина, ваша. Зачем вы меня покинули? Да, это ваша ошибка! Пресыщенный моими ласками, вы не поколебались заставить меня публично переносить оскорбления от унизительного соперничества… Повторяю вам: я его люблю… А вас… я боюсь вас возненавидеть. Вас презирать, вас, короля, который, пожертвовав мною ради другой, теперь потерял право ревновать. Однажды вы уже меня жестоко оскорбили вашими несправедливыми подозрениями, и я не забыла, что если господин Фронтенак был назначен губернатором Канады, то только ради того, чтобы его удалить от двора из-за меня… Теперь вы взялись за господина Люссака.
Она задыхалась от гнева, бросая в лицо Людовика упреки, выражая ими все свое возмущение, все свое отчаяние.
Но, избавив себя от тяжкого груза этих переживаний, она испытала страх пред величием того, кто был пред нею. Придя в себя, она увидела опасность и поняла, куда могли увлечь ее столь неосторожные слова… Тогда место обезумевшей влюбленной заняла умоляющая женщина. И со слезами, дрожавшими на концах ее длинных