Чужая жена стр. 26
Для бваны Стиму генератор представлялся вершиной человеческой изобретательности, перед которой бледнели даже такие изыски, как чемоданы, доверху набитые вещами, включая вечерние платья и выходные туфли.
— Хотя, с другой стороны, — продолжила Мара, — не исключено, что они приедут с собственным механиком. Как знать? — В двадцатый раз за сегодняшний день ей подумалось, до чего же непростое это дело — заниматься устройством процесса, о котором не знаешь почти ничего. Она с сомнением уставилась на старенький электрогенератор «Листер», пытаясь предугадать, как он себя поведет, и вдруг почувствовала, что воздух наэлектризован без его участия. Она перевела взгляд на бвану Стиму — тот выпрямился во весь свой
рост, его глаза метали молнии:
— В Рейнор-Лодж я главный электромеханик!
— Ну, конечно же, — поспешила заверить его Мара, уже сожалея о ненароком вырвавшихся мыслях. — Если на то пошло, это они должны вам помогать!
Бвана Стиму принял поправку с видимым удовлетворением. Но Мара почувствовала, что в голове у него продолжают роиться беспокойные мысли о возможном появлении еще одного электрика, а то и генератора, на территории, которую он безоговорочно считал своей. Бвана Стиму возложил руки на корпус генератора и принялся легонько поглаживать его металлическую поверхность.
Направляясь к дальней хижине на границе приюта, Мара на ходу очищала вкрутую сваренное яйцо. Рассиживаться за столом было недосуг, хотя Менелик, нужно отдать ему должное, успел приготовить походную корзину всякой снеди, которую можно было перехватить на бегу. Его забота удивила Мару. Обычно Менелика волновало только то, поел ли бвана. В награду она доставила ему удовольствие, весь день заходя только в нужную дверь.
Мара подняла щеколду и вошла. На нее дохнуло затхлым воздухом. Эта крайняя хижина изначально меблировалась как спальня, но так как приют еще ни разу не был полностью заселен, постепенно превратилась в кладовую. Мара принялась вытягивать коробки, доски и подшивки старых газет. Она выбрасывала их на улицу, чтобы хаус-бои могли все это унести.
Женщина вытащила на свет божий несколько мешков неочищенной соли, которая использовалась для хранения шкур животных до тех пор, пока их не доставят к таксидермисту. Мара старалась не вспоминать, как выглядели только что содранные шкуры, сложенные как одежда и пересыпанные солью. Или о том, как серовато-белые кристаллики со временем, впитав в себя жидкость, выделяющуюся из шкур, превращались в розовые.
За последним мешком Мара увидела картонную коробку, открыла ее и заглянула внутрь, внимательно высматривая змей, которые могли там затаиться. Из коробки вырвалось жемчужное сияние.
Ее свадебное платье.
Мара стояла неподвижно, не в силах отвести взгляд от платья. С внезапной ясностью она припомнила прикосновение шелковой юбки, нежно обнимающей ее ноги, едва слышный шелест платья, когда оно скользнуло на плечи, обволакивая каждый изгиб ее тела.
В день свадьбы она наряжалась в отеле Кикуйю. Аромат лаванды, струящийся из складок шелка, напомнил Маре о матери, которая осталась так далеко, в Тасмании. Глаза Мары наполнились слезами, когда она вспомнила, с какой тщательностью Лорна кроила и шила это платье, засиживаясь за работой допоздна и вставая на рассвете, чтобы успеть дошить его к отъезду Мары, когда та приезжала из Мельбурна попрощаться. Движения ее словно дышали непокорством: она свирепо работала иглой, игнорируя ледяные взгляды, которые метал в нее отец Мары.
Тед даже не пытался