Цветочки, ягодки и пр. стр. 428
и в сотом спектакле.
Укротительница А. Стромыкина, кажется, хватала за хвосты не тех хищников, которых надо. Мы не очень точно помним порядок трюков в клетке. Но думается нам, что на премьере зверей было больше и они больше рычали на свою повелительницу. А на сей раз львы и тигры откровенно спали в клетке и даже храпели; не рыкали, а именно храпели — и это на работе! Куда только смотрит дирекция цирка и местком?! Конечно, трудно же предположить, что кто-нибудь из тигров или львов не вышел на арену на том основании, что он, подобно валторнисту, разговаривает за кулисами с тещей… Но факт остается фактом: зрители гораздо меньше хлопали и укротительнице!..
Хотелось бы надеяться, что дирекция цирка подтянет спектакль до уровня премьеры.
Увы! (Вы заметили: во второй части нашего фельетона все время приходится прибегать к этому горестному междометию?..) Увы! повторных рецензий у нас не бывает. А жаль. Они всегда были бы полезны. Увы!
2. РазносилиВ драматическом театре областного значения был поставлен так называемый «глубокий дискуссионный спектакль». Специально приглашенный из столицы первоклассный режиссер превзошел самого себя по части глубины замыслов, откровений, транскрипций я прочих новаций.
Театральная пресса два месяца жевала этот спектакль: приезжали московские театроведы по командировкам из государственных и общественных организаций (по части искусств); тугоумные критики выдавливали из него темки для своих статеек вроде «Проблема фанеры-матушки в декорациях» или «Смеет ли курить положительный герой нашей эпохи?»…
Были диспуты специально о данном спектакле — как на месте, в области, так и в Москве; были интервью в журналах, эпиграммы и фотоснимки, изображавшие режиссера спектакля, тыкающего указательным пальцем в макет спектакля, а рядом с ним художник спектакля тоже тыкал пальцем в макет спектакля.
Были снимки, на которых группа загримированных актеров, в патлатых париках, с подведенными глазами и наклеенными носами, как бы взяла в плен двух штатских без грима: режиссера спектакля и композитора спектакля. Словом, все было по самому первому разряду.
Но вот отшумели аплодисменты общественных просмотров. Откланялись у рампы с мнимым смущением режиссер спектакля, художник спектакля, композитор спектакля и балетмейстер спектакля (автора не было, так как это была полуклассическая драма прошлого века). Потянулись, так сказать, будни. И на девятом представлении произошло следующее.
Герой-неврастеник в сильной сцене третьего действия, изображая исступление, между двумя красивыми раскатами бархатного своего баритона чуть подвизгнул. Этот трагический голосовой нюанс, эта правдивая акустическая краска обычно вызывала у зрителей дрожь ужаса и легкий холодок, волной пробегающий по спине. Но на сей раз кто-то в публике хихикнул в ответ на неожиданный визг. Откликнулись смешком еще трое. Правда, смех сейчас же погас по случаю сильно драматического положения на сцене. Но дело было сделано.
Возвратившись после этого акта в уборную и легонько вытирая пот со лба перед зеркалом (чтобы не испортить грима), характерный актер завистливо сказал:
— Видали, какой у Васьки сегодня прием был? Смеялись! (Васька и был герой-неврастеник.)
Комик, который сидел рядом, живо отозвался:
— По-моему, это хамство с его стороны. У меня режиссер отменил мой самый лучший фортель — знаешь, я хотел живых котят положить в карман, — отменил, потому что, изволите ли видеть, это не в плане и не в разрезе постановки, а наряду с этим герой-неврастеник