Дело пропавшей балерины стр. 134
утром — вилка выпадает из рук. В первый раз было еще хуже — я не спал целую ночью. Но Вера была третьей. Я знал, если я сделаю все правильно, то все получится. Наталья согласилась пойти со мной без вопросов. Мы пили вино, потом шли по улице и она о чем-то рассказывала. Шла добровольно, и тогда я понял — то, что я делаю — это мой путь. И это нужно городу.
— А Марьяна? — глухо спросил Менчиц.
— С Марьяной оказалось сложнее. Возможно, я избрал не ту девушку, — он посмотрел сквозь Тараса Адамовича, опустил голову.
— Зачем? — спросила Мира. — Зачем это все?
— Я… не уверен, что вы поймете, — он извинительно улыбнулся, — но я попробую объяснить. Не убедить вас, — он резко качнул головой, — и не оправдать себя. Объяснить необходимость борьбы с тем, на пороге чего мы стоим.
Художник говорил, а они стояли и слушали, не переглядываясь и не переговариваясь. Каждый пытался услышать хоть что-то, напоминающее подсказку.
Впервые он увидел ломаные движения новой хореографии Брониславы Нижинской в балете «Конек-Горбунок». Это был старый балет, поставленный еще Сен-Леоном на музыку Пуни. Позднее его возобновил на сцене Петипа. Нижинская была влюблена в этот балет, потому что когда-то танцевала в нем русалку на острове Царь-девицы. Вацлав Нижинский танцевал партию Ивана, который не сходил со сцены в течение всех пяти актов, и должен был не только танцевать, но и демонстрировать неисчерпаемое разнообразие мимики. В Киеве Нижинская танцевала Царь-девицу, но несколько раз отдавала роль лучшим балеринам. Сначала в роли Царь-девицы он увидел Наталью.
— Я заметил прозрачную дымку ее хореографии. Кажется, я чувствовал ее на ощупь. Это был не тот балет, который я знал. Думаю, это был не балет. В балете акцент — на позе, принимаемой балериной. В балете Нижинской акцентов нет. Это сложно почувствовать, когда смотришь классическое представление, но в небольших экспериментальных этюдах — я видел это. Я задыхался, когда это видел. Такие этюды танцевали ее лучшие балерины.
Его лицо выражало боль, он стоял у окна, покачиваясь. Казалось, он говорил с самим собой. Что-то объяснял, о чем-то спорил. Тарас Адамович внимательно следил за художником.
— Ломаные движения, — продолжил Щербак, — неуклюжие взмахи руками. Акробатика, а не балет — вот что она создавала. Невесомых, воздушных лебедей она запирала в рамках странных поз. Вера…
Он поднял взгляд на Миру, снова опустил глаза, и сказал:
— Вера как-то сказала мне: Нижинская считает, что само движение должно стать актом искусства. Но в том, что они танцевали, я не видел искусства.
— Но при чем здесь балерины? — спросил Менчиц. — Если вам не нравилась хореография, почему вы не высказали свое недовольство Брониславе Нижинской?
— Вы не понимаете, — улыбнулся он, — все дело именно в балеринах. Это они возносят до уровня искусства ее хореографию. Лучшие балерины превращают дикое экспериментаторство в балет. Он может не нравиться, вызывать непонятные эмоции, но нередко не слишком чувствительная к нюансам толпа этому аплодирует. Благодаря их таланту Нижинская показывает вакханок — и они поражают. Мастерство балерин может обмануть людей — и не раз обманывало. Я хотел показать… Я просто хотел… показать. В их поисках нет искусства. Они ищут бездну. Они уже почти нырнули в нее. Это не искусство — мрак. Я