Дорогой отцов стр. 159
во многих ротах и батальонах, уже привык к таким почестям, но все же нигде его так тепло не встречали, как в этом малом гарнизоне. Павел Васильевич, осмотревшись, повел беседу просто и незатейливо.
— Тесно живете, товарищи. Очень даже тесно. Ваш полковник обещал расшириться. И нельзя не расшириться с такими молодцами. Вот ты, товарищ, — указал Павел Васильевич на круглолицего бойца, — сколько упокоил гитлеровских служак?
— Немного, Павел Васильевич.
— А все же? Скажи, не стесняйся.
— На другой десяток перешло.
— Видали? У него немного. А ведь до войны наверняка только с суховеями воевал. Колхозную землю украшал.
— Нет, я с гусями воевал. Птицефермой заведовал.
— И это
дело. Гусь — птица важная и строгая. За версту чует. Много я убивал всякой дичи, а вот гусей не больше десятка. Важная птица, особенно на жаровне. Поди, гуси тебе и во сне гагачут?
— Случается, Павел Васильевич. Даже щиплют.
— Это уж так — с характером птица.
— Я даже проснулся, Павел Васильевич, — разговорился боец, — больно ущипнул. Я схватился за ногу. Скинул сапог. Гляжу — на икре синяк. Смотрю и глазам своим не верю. Зиркаю по подвалу, ищу гуся. А какой тут может быть гусь, когда всем кирпичам бока отмяли? А все-таки глазами пошарил этого гуся. Главная штука — гусь-то приметный. Вожак. А потом, малость погодя, стал я сапог натягивать. Натягиваю, а сам озираюсь вокруг. И что же? Смотрю, рядом осколок лежит. Да большущий такой. На него пало мое подозрение. И приснится же такая несуразица.
— Зачем? — возразил Павел Васильевич. — Это от жизни идет. У одного жену прикончили, у другого детей придушили, у третьего мать на перекладину вздернули. Второй раз хотят нас закабалить. В первый раз отцы ваши отстояли нашу землю, а второй — сыны да внуки еще больше укрепят Советскую власть. Да и у отцов еще зубы на врагов не притупились. Плоховато, конечно, что до Волги допятились, но мы расширимся. Так, что ли, сынки?
— Так, Павел Васильевич. Развернемся, папаша.
— Да, да, — разом все дело решим. Иначе другие нагрянут охотники до чужого добра. Нам, сынки, важно здесь укрепиться. В Сталинграде сейчас главная-то точка, как в восемнадцатом году, когда ваши отцы и деды петлю с нашей власти скинули. А петлю-то вили во многих царствах-государствах. Денег на нее не жалели. А все-таки мы разорвали эту буржуйскую петлю. Как мы в то время защищали Царицын? А так: в одной руке винтовка, в другой — гаечный ключ. Принесет, бывало, жена мужу обед, а муж-то уже на фронт укатил. Ну, и заревет. А денька через два, глядишь, и сама ушла на окоп или в госпиталь. И таким родом опустел дом. Колючую проволоку делали. Пушки ремонтировали. Пушки прямо с передовой в запряжках в ремонтный цех влетали на полном карьере. Красноармейцы, не распрягая лошадей, торопят. Там, говорят, прорыв намечается. Давай, говорят, авраль, ребята. Ну, и пошли наши работяги. И пушка через час-два опять гудит.
Поднялся солдат-гусятник.
— Разрешите, товарищ комиссар, обратиться! — Боец спросил Павла Васильевича: — Вы товарища Сталина видели?
— Три раза, сынок, Один раз у вагона, второй — на фронте, а третий — на параде. Тогда он ходил во всем кожаном. И фуражка кожаная, и брюки кожаные. Сапоги мягкие, без скрипу. Это я точно приметил. Тогда он