Европа перед катастрофой. 1890-1914 стр. 288
но престарелый лорд Холсбери проявлял упорство: он будет «разделять, даже если останется в одиночестве, но не сдастся». Бальфура просили созвать еще раз теневой кабинет, но его стала раздражать «театральность» позиции «дайхардов», в особенности простолюдинов вроде Смита и Чемберлена. Он ответил, что может лишь написать публичное письмо в «Таймс», адресованное «сбитому с толку пэру» и рекомендующее принять законопроект. «Дитчеры» ответили, что закон приведет к установлению однопалатной системы формирования правительства и они не могут снять с себя ответственность за «готовящуюся революцию». Для популяризации своих принципов они организовали грандиозный банкет в честь лорда Холсбери, и желающих получить билеты на него было больше, чем мог вместить зал. К гладиаторским речам и тостам присоединился и лорд Холсбери. У него был «очень нездоровый вид, озабоченный и уставший», но он выразил решимость всей группы сражаться до конца, за что его наградили громкими и продолжительными овациями. Лорд Милнер, чье восклицание «К черту последствия!», собственно, и положило начало всему процессу, был естественным дополнением к этой компании. Среди других ораторов особенно отличился Остен Чемберлен, осудивший Асквита за то, что он «обвел вокруг пальца оппозицию», ввел в заблуждение корону и обманул народ».
24 июля, в день, когда премьер-министр должен был выступить в палате общин, сторонники «дитчеров» во главе с лордом Хью Сесилом 94 и Ф. Э. Смитом устроили демарш, «самый отвратительный и дикий, какой только можно было припомнить». Вся злость и досада класса, вынужденного обороняться, прорвалась потоками ненависти и истерии. Смит действовал из любви к потасовкам, а лорд Хью руководствовался благими намерениями. В нем сконцентрировалась вся ненависть Сесилов к переменам без единого намека на хладнокровный скепсис, который был столь присущ кузену Артуру. Все его убеждения, можно сказать, раскалились добела. Он видел печать смерти на современном материалистическом обществе, отвернувшемся от церкви и земли, и отвергал демократию, отказавшуюся от «естественных» лидеров человека. Высокий, сутулый, как отец, узколицый и мрачный, он унаследовал и отцовскую привычку сучить руками и своим поведением напоминал Савонаролу. Черчилль, на чьей свадьбе в 1908 году он был шафером, написал, что в Сесиле «я впервые встретил настоящего тори, вышедшего прямо из XVII века». В частных беседах он был «скор на слово, остроумен и непредсказуем», и «говорить с ним было одно удовольствие», а в палате общин лорд мог в течение целого часа удерживать глубочайшую тишину и заинтересованность всего зала рассказом о различиях между эрастианами и приверженцами высокой церкви. По мнению Асквита, он был «лучшим оратором в палате общин и не только», а по красноречию и аналитическим способностям его можно было назвать английским Альбером де Меном .
Однажды Гладстон приехал в Хатфилд, и Хью, тогда совсем мальчишка, ворвался к нему в спальню и начал стучать по нему кулаками и кричать: «Вы плохой человек!»
«Как же я могу быть плохим человеком, если я друг твоего отца?» – спросил Гладстон, выигравший не одну тысячу дебатов. Но этого юного оппонента не так-то легко было запутать. Он знал, что ответить.
«Мой отец отрубит вам голову большим мечом!» – сказал маленький Хью.
Меч теперь был приготовлен для Асквита. В три часа пополудни палата общин уже гудела от переполнившей ее массы людей: не осталось ни одного свободного места, депутаты стояли в проходе между рядами,