Библиотека

Hyle. Иллюзорное бытие в Испании стр. 46

Размер шрифта
-
+
Тема

сажусь в крапиву, я спрашиваю, разве другие думают не так же, как я? Потому что я тогда, конечно, ещё верила: моя цель это прямо-таки Цель, олицетворение, нечто высшее, исключительное. Я ничуть не сомневалась в этом, но мой вопрос означал, вообще-то, ещё больше: разве бывают взрослые, которые думают иначе? Я никогда не была хоть сколько-нибудь социальна. Заботиться ли о яблоне или об одном яблоке, мне это было безразлично. Прежде всего я находила сообщество яблок не более и не менее важным, чем отдельное яблоко. Меня волновало только плодоношение. Выражалось ли оно лучше в виде отдельного плода или в куче, было для меня чисто техническим вопросом. Прежде всего «плохо кончить» никогда не интересует меня как обстоятельство, требующее изменений. Потому что это является свойством, абсолютно не поддающимся устранению из мира путём изменений. Яблоко, которому всерьёз важно лишь сформироваться в самое яблочное из яблок – да чёрт ли ему беспокоиться, идти ли ему к этой цели таким путём или этаким.

Это затянувшееся яблочное повидло отвечает одновременно на твоё выкладывание собственного пережитого и на вопрос, правильно ли было то, что сделано. Во-первых, ведь делаешь всегда то и так, как только можешь, и снова и снова будешь делать так, потому что иначе нельзя – а что у меня? Все любови тоже всего лишь вещи на пути, так или иначе – они ведь будут встроены лишь в целое.

Моя самая основная и, вероятно, самая нестерпимая манера та, что я с детства рассматривала в качестве предпосылки для жизни преодоление личности. Но ревность и, конечно, «месть» – исключительно личные проявления и, разумеется, казались мне давно устаревшими пережитками из незапамятных времён.

Я совсем нетрудный человек в обычном смысле слова – я нахожу, что я при любых обстоятельствах всего лишь благоразумна. Но с этим я, кажется, для большинства людей сомнительна. Это определённо для всех тех, кто гордится своей чувствительностью и нежнострунностью, а всех остальных они считают толстокожими. Их не радует, если я того мнения, что чувствительность носят в себе, а выпускают из себя разве что в преобразованном виде как творчество. Так же безрадостна я, вероятно, и для большинства, потому что всякую исключительность я рассматриваю как болезнь, от которой нужно беречься.

Я придерживаюсь того убеждения, что мозг, во-первых, гораздо чувствительней к щекотке, чем всё, что ниже пояса, и всё, что в сердце, и гораздо чувствительнее, чувственнее и страстнее.

Вследствие этого я считаюсь грубой или лживой, или уж не знаю, какой ещё. Но оттого, что я так думаю, я могу, разумеется, совершенно бесхитростно предаваться сексуальности или Эросу – потому что они для меня совершенно неважны. Но долго это не продлится, если мой партнёр не настроен так же простодушно, или если он и вовсе хочет злоупотребить моей бесхитростностью отнюдь не для невинных желаний – или считает мою бесхитростность притворством.

Я не нахожу мои переживания в этом отношении ни умными, ни глупыми – иногда божественными, временами душераздирающими, но всегда неважными. И это, конечно, обижает тех, кто считает это важным. Хотя это нисколечко не обидно. Напротив, я ведь жду от них значительно большего.

И что же мне теперь, прекратить? Ара несколько секунд размышляет.

Моя мать называла меня человеческим гением. Мою сестру она называла пустоцветом. Неужто

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.