Исход(ы) стр. 14
существу. Когда-то Верди заметил, что в старости «научился писать меньше музыки». Нет-нет, я не равняю себя с Верди.
Заключительная моя оговорка продиктована тем, что, как я уже сказал, в середине повествования зияет большая дыра – период протяженностью лет в сорок или около того, когда я не виделся ни с одним из главных героев. Вот почему я могу предложить только начало и конец истории. Для недостающей середины ни один из персонажей не предоставил мне ничего, кроме наброска. А поскольку ни один из нас не перенес геморрагический инсульт в левом постериоталамическом отделе, для восстановления истины я полагаюсь в этой первой части на три наших пересекающихся набора воспоминаний с их случайными ежедневными погрешностями. Вопрос: будь у нас доступ через АЗЕСМы к тому, что «реально происходило» в жизни каждого из нас, это упростило бы или осложнило написание автобиографии (и художественной прозы)? Подозреваю, что осложнило бы.
Нашу троицу свел вместе Оксфорд. На этих словах я делаю паузу. Много лет назад в моем романе «Попугай Флобера» рассказчик приводил список (с которым я в принципе согласился) сюжетов, на которые следует наложить временный или постоянный запрет в художественной литературе. Пункт 4 начинался так: «Необходимо ввести двадцатилетний запрет на романы, действие которых происходит в Оксфорде и Кембридже, и десятилетний запрет на остальные университетские романы». Срок этого постановления истек, по моим расчетам, в 2004 году, когда я, не сказав никому ни слова, продлил его еще на двадцать лет. Таким образом, если бы этот текст рассматривался как художественная проза, мне пришлось бы отправить нас троих либо в Бристоль, либо в Сассекс, либо в Манчестер.
Короче говоря, с 1964 по 1968 год я учился в Оксфорде (при желании можете погуглить). Окончил там колледж Магдалины, один из именитых и старейших, причем в ту пору – исключительно мужской. При нем был парк с оленями – в День Основателя нам подавали оленину; на заливном лугу росли фритиллярии какой-то редкой разновидности, а окрест, если не прямо по территории, бежала река. Мы катались на плоскодонках, отталкиваясь шестом, и вынашивали затаенную, но твердую уверенность в том, что пойдем привилегированными путями. Избавлю вас от дальнейших подробностей: вы наверняка все это видели в сотне фильмов и телеcериалов, хотя там обычно не фигурируют малообеспеченные стипендиаты и выпускники классических гимназий, угревая сыпь, перхоть и жуткая неуверенность – интеллектуальная, социальная, нравственная. Временами создавалось ощущение, будто мы неубедительно изображаем тот стиль жизни, который первоначально был внедрен (и до сих пор копируется) другими с незыблемой верой в себя.
(Одно воспоминание. В школе – проверяется по «Гуглу»: Школа лондонского Сити, с 1957 по 1964 год – был у нас учитель математики по имени Хорас Бриэрли. Притом что математикой я занимался только до пятнадцати лет, в последние недели моего пребывания на той ступени ему почему-то доверили вести у нас факультатив. Кажется, нечто вроде «обществознания» или дополнительного инструктажа для тех, кто собирался поступать в университет. Однажды мистер Бриэрли сказал нам: «И помните: проведенные там годы будут лучшими в вашей жизни». Во время обучения в Оксфорде это пророчество, случалось, давило на меня тяжким грузом. «Неужели лучше этого ничего не будет?» – размышлял я и погружался в уныние. У Бриэрли был сын