Исход(ы) стр. 33
с нею были в масках, да и нахождение рядом друг с другом ограничивалось двумя-тремя минутами. Позже я заговорил об этом со своим консультантом. Он уточнил, что от десяти до двадцати процентов медперсонала, скорее всего, не вакцинированы; больница может агитировать их за прививку и старается не допускать к особо уязвимым пациентам, но не имеет права и не станет никого принуждать к вакцинации. Звучит вполне разумно.
• Уже после этого у меня произошел обмен мнениями с другой медсестрой, и я сделал такую запись у себя в дневнике: «Когда медсестра наполняет моей кровью две обычные пробирки, я спрашиваю, какое количество пробирок было рекордным в ее практике. „Сто пятнадцать, – отвечает она, – и пятьдесят три для второй пробирки“. Я какое-то время недоумеваю, предполагая, что она, должно быть, имеет в виду рекорд за одно утреннее или дневное дежурство; но нет, это действительно цифры для одного пациента за один „забор крови“. Вот уж действительно: благодари судьбу, мать твою».
И все равно я нахожусь в таких медицинских обстоятельствах, каких не ожидал. Обычно ведь как бывает: ты заболел, обратился к врачу и/или в стационар, и тебя удалось вылечить, или не удалось, или же вылечили, но ненадолго: болезнь вскоре вернется, ее вновь будут лечить или не будут. Другое дело – мой недуг: он неизлечим, но контролируем, это постоянный спутник, которого нужно подкармливать ежедневной дозой химии, чтобы тот был доволен или хотя бы покладист. Он у меня есть, а у него есть я, без вариантов. Впервые задумавшись всерьез о смерти, я мысленно нарисовал ее образ: не в виде чего-то такого, что нас ожидает, не в виде конечной точки в долгом путешествии, не в виде пункта назначения, откуда уже не будет исхода. Скорее, мне думалось, что она всегда рядом, идет параллельными тропами вдоль моей жизни. И в любой точке какое-нибудь неожиданное стечение обстоятельств может привести к тому, что она свернет на мою тропу и сотрет меня с лица земли. Я по-прежнему думаю о ней в таком ключе, только теперь параллельной тропой, уже по другую руку от меня, бежит еще и мой рак крови. И если нас переедет паровоз смерти, то уничтожит нас обоих, в единый миг. Я почти сочувствую своему раку; хотя должен старательно избегать любой его персонификации. Некоторые онкологические пациенты дают новообразованию имя того, кого ненавидят или презирают: Бóрис, или Тэтчер, или Путин – не важно. Могу понять такой ход: ты поименовал врага, которому решил не сдаваться. Но как мы знаем, данная тактика ни на что не влияет. А в моем случае даже нельзя нащупать центр, который я мог бы поименовать и объявить врагом. Это всего лишь некое безымянное всепроникающее присутствие – даже не компаньон, как я выразился: ничего компанейского в нем нет. И что самое странное – он даже не ведет себя как ежедневное напоминание о смерти. Потому что лишняя подсказка мне не требуется.
«Неизлечимо, но контролируемо» – в точности как… сама жизнь, правда? Хотя неизбежно находятся мечтатели, которые пытаются обойти это экзистенциальное уравнение. Обычно это сверхбогатые люди, они же любители космических путешествий и параноидальные фантазеры. Для них выход из капкана смерти заключается в продлении человеческой жизни, обращении вспять процесса старения и