Калужские берега стр. 73
извлекать мысль из сырых опилок, ну ладно, знамо дело – спирт из них получается, но разум откуда? А ещё как он говорит, коли рот намалевали угольком из печки? Даже Ванькин навоз два дня нюхали, кругами ходили, всё гадали: может, в нём причина одарённости, а один шибко любопытный доцент даже на вкус его попробовал. Тот, который шибко любознательный, даже теорию выдвинул, что, мол, будущее за такими «новыми людьми», а что? Ведь одна выгода: не едят, не дерутся, говорят то, что надо. Только вот беда: ничего делать не могут, кроме как попусту трепаться, когда не просят. В конце концов назвали страшилу по-научному: «формидо сапиенс», но-нашему будет «пугало разумное» – и ни с чем убрались восвояси, по своим институтам, дальше квакушек резать.
А тут, как назло, в то местечко понаехало из города много начальства – колхоз устраивать. Согнали народ в контору и никого не выпускают, покудова добровольно не вступят в него со всей землёй и, естественно, со всем нажитым добром. Но тут одна загвоздка вышла: никто не идёт в председатели колхоза, будто сговорились мужики, талдычат: мол, мы не против общего дела, но командовать не желаем. Кто-то потехи ради крикнул заезжим проходимцам: да вон назначьте Пугало Иванмарьича! Он к тому же не ест и не пьёт, и справка с печатью у него имеется, а потом он, как ни крути, из бедняков – у него своего ни кола ни двора, даже навоз и тот чужой.
Посовещались уполномоченные из района и как один проголосовали, что дозволить гражданину Огородному принять участие в колхозных выборах. А народ-то что? Он то молчком сидит, то зубы скалит, взял да и поднял руки за Иванмарьича. Только какой-то удалой малец среди махорочного дыма вдруг как резаный заорёт:
– Так он урод уродом, что вороны пугаются, и без мозгов!
Народ и вправду загалдел, парень-то прав. Но откликнулся местный большевик Пронька:
– Ну и пусть, что страшила и в голове опилки, зато наш, и в справке написано «…из бедняков», знамо, не подведёт! Прекратить кулацкие пересуды!
Поутру доставили председателя колхоза под белы ручки прямо в контору, на стул усадили. Говорят: работай, не ленись.
– Завсегда согласен, – отвечает пугалище.
Поутру по указанию районного начальства согнали всех лошадей и коров с крестьянских дворов да заодно и остальной скот – всех в одно стадо. Поля теперь распахивают, когда скажут, а весь урожай-то, почитай, в город отправляют, себе оставят на семена да чуть-чуть раздадут на руки селянам, чтоб, значит, ноги не протянули, а колхоз из мёртвых знамо как называется – кладбище.
А Пугалу Иванмарьичу провели в контору телефон, и с тех пор он всеми днями и ночами разнарядки из района слушает, что должно, отвечает начальству и своим мужикам наказывает, когда сеять овёс да рожь, а когда начинать жать пшеницу или ячмень. Колхоз тот много раз в районной газете превозносили и давали ему Красное знамя за ударные урожаи. Рассказывают, что огородному чучелу хотели даже присвоить орден, но после от этой затеи отреклись: как такого председателя везти в Кремль? Ещё спросят: мол, кто додумался его поставить верховодить людьми?
А через несколько лет явилась в тот колхоз из города подмога для тружеников – разные железные машины