Короче, Пушкин стр. 197
единственный вид власти, который не содержит яда: власть быть самим собой.
Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса… <..>
И с каждой осенью я расцветаю вновь…
Равновесие обеспечено творчеством; тишина вокруг “сладкая”, и воображение усыпляет “сладко” – словесный повтор подчеркивает эту гармонию:
И забываю мир – и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем…
Это частый мотив у Пушкина – на берегу пустынных волн стоит и Царь, замышляющий имперскую столицу, и Поэт, задумавший новые стихи (“Бежит он… / На берега пустынных волн”); разница в том, что царский замысел требует жертв, а поэтический – только личного выбора. Противопоставление может показаться наивным, но Пушкин из раза в раз, из коллизии в коллизию возвращается к нему.
Громада двинулась и рассекает волны.
xii
Плывет. Куда ж нам плыть?..…
……………
……………
Пушкин предпочел жанр отрывка, потому что поэтическая мысль находится в движении; остановившись, она умирает. Но это особое движение. От покоя к воле и обратно. Примерно через год Пушкин подхватит тему и создаст еще один отрывок, стихотворение “Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…”; считается, что оно не закончено.
Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить… И глядь – как раз – умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.
Биографический подтекст тут будет очевиден: мечта о семейном покое в деревне, мечта о переезде из столицы на фоне постепенно обостряющихся отношений с царем. Связь с “Осенью” тоже понятна: повторяются одни и те же мотивы. Хорошо отказаться от бурных страстей ради деятельного вольного покоя; природа заменяет историю; пространство сжимается и расширяется в одно и то же время. И отличия вполне ясны: в “Осени” круговорот времен создает иллюзию бессмертия, а в “Пора, мой друг, пора…” первое же слово напоминает о власти времени и неизбежной смерти.
Смерть освобождает из плена истории, но и при жизни человек имеет право “чтить самого себя”, наслаждаться природой и искусством. Не свобода вообще, а свобода автономного существования становится пушкинским идеалом. Не будучи философом и не владея немецким в достаточной степени, он не погружался в глубины кантианства, ограничивался легкими, летучими трактовками. Но поэту этого достаточно, русский ум “не пророк, а угадчик”.
Через два года, в 1836-м, он вернется к этому мотиву: природное время освобождает нас от времени исторического, географическое пространство не совпадает с политическим, прагматика и красота несовместимы… И все это соединится в стихотворении “Из Пиндемонти”.
Но до него еще нужно дозреть.
11. Игра пошла своим чередомЧитая самые разные пушкинские тексты середины 1830-х годов, от сказок до поэм и от прозы до статей, видишь, что они вращаются вокруг одних и тех же неразрешимых вопросов. “Справедливо ли мироустройство?” Нет. Оно скорей непоправимо. “Может ли отдельно взятый человек переиграть судьбу?”