Короче, Пушкин стр. 198
Нет. Только если на роду написано. “Способно государство что-то в корне изменить?” Тоже нет. Оно способно учредить державу, та может создавать прекрасные столицы, но в жертву приносят “маленького человека”.
Отношения с царем, чиновниками, коллегами, друзьями и читателями запутываются до предела; чтобы сохранить себе доступ в архивы, необходимо оставаться в Петербурге и служить, а чтобы писать и экономить, разумней уехать в деревню. Служба выгодна, но она предполагает разные обременения, иногда терпимые, порой оскорбительные. Отставка хороша во многих отношениях, но отбирает у Натальи Николаевны возможность “танцовать” на званых балах императора. А чем кончается супружеская скука, он прекрасно знал по холостяцкой жизни.
В итоге Пушкин выбрал наихудший вариант: ничего не решил, от всего отказался и на все согласился. С одной стороны, он принял придворное звание камер-юнкера (31 декабря 1833-го), унизительное для его зрелых лет, но неизбежное при чине титулярного советника. Никто его обидеть не хотел: он рано забросил карьеру и теперь обязан был начать служение с нуля; легче от того не становилось никому. С другой, в феврале 1834 года поэт сообщил Вульфу, что готов вернуться к оппозиции. С третьей, вскоре узнал о ссуде на издание Пугачёва и взял на себя серьезные денежные обязательства. Но, в-четвертых, в мае распечатают его письмо жене и выписку представят государю. 25 июня поэт подаст в отставку. И тут же осознает, что лишится доступа к архивам, а в этом случае ссуду ему не закрыть. Пушкин обратится к помощи Жуковского и напишет Бенкендорфу (имея в виду Николая) полупокаянную записку: “Я предпочитаю казаться легкомысленным, чем быть неблагодарным” (по-французски). Царь поведет себя великодушно и “сердечно” и примет отказ от прошения; Пушкин сохраняет статус и должность.
Но психологически он был отброшен в точку, из которой вырвался благодаря женитьбе. Тогда он смертельно устал от себя самого, а домашняя жизнь на какое-то время вернула покой. Теперь, в середине 1830-х, домашний покой улетучился, за ним “усталому рабу” нужно бежать, а усталость от себя усилилась. Написанное ранее (1829–1830) стихотворение “Что в имени тебе моем?” вроде бы подхватывало романтический мотив: жизнь продолжается в любви, “я” поэта после смерти живет в сердце возлюбленной.
Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальный,
Как звук ночной в лесу глухом…
Но у Пушкина другие обертоны: он и боится забвения, и ищет его. Еще в 1827-м он написал миниатюру “Три ключа”:
В степи мирской, печальной и безбрежной,
Таинственно пробились три ключа:
Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,
Кипит, бежит, сверкая и журча.
Кастальский ключ волною вдохновенья
В степи мирской изгнанников поит.
Последний ключ – холодный ключ забвенья,
Он слаще всех жар сердца утолит.
И неслучайно Пушкин прятался за многочисленными масками, приписывал свои стихи другим поэтам, делал вид, что он издатель, переводчик и рассказчик. Зарифмовывал чужую прозу, давал обманные отсылки. “Странник” – вольное переложение прозаической книги английского проповедника Джона Беньяна, баллада “Родрик” восходит к испанским хроникам, “Альфонс садится на коня” – к роману “Рукопись, найденная в Сарагосе” графа Потоцкого. В “Подражании итальянскому” под покровом вольного перевода дан оригинальный текст о мнимом воскресении Иуды в аду. Целый цикл стихотворений “Песни западных славян” связан с книгой Мериме “Гузла”, и