Кот прямо с неба стр. 9
крошечным мозгом. К этому времени Рони уже вылизала всю сметану в банке:
– И кто теперь жирный?
Но Фима, похоже, про банку уже забыл. Он продолжал восхищённо смотреть на лапу.
1 октябряРазборки! Фимозный и Бася делят мои ноги, как твикс. (И заодно душу.)
А началось всё безобидно: Фима решил спать у меня в ногах. Он пришёл, покрутился, примял себе лежанку и улёгся на уровне колен.
Это заметила Бася.
У Баси бывают приливы нежности, но спать она уходит обособленно, куда-нибудь, где её ночью не шмякнут пяткой. Но когда дело касается хозяйских ног – это вопрос принципа. В общем, позавчера Бася, пока Фима чистил зубы, легла между моих ног первая и растянулась во всю длину. Пришёл Фима. Посмотрел на это всё и сказал:
– Ну и ладно, я пойду вон чашки с полки по-
сбрасываю, что мне заняться, что ли, нечем.
Вчера повторилось то же самое: Бася успела лечь первая. Но тут уже Фимка не выдержал:
– Что я, тварь, что ли, дрожащая?
Он аккуратно Басю обогнул и всё равно лёг рядом со мной, но сбоку (на уровне сердца). Это уже вызов. Ноги ногами, но сердце!
«Я не я, когда дело касается моей мяу», – явственно подумала Бася, и даже сквозь одеяло чувствовалось напряжение кошачьего тела. Возможно, Бася посылала Фиме какие-то сигналы, но они не доходили до кота, поэтому через минуту Бася встала и, демонстративно громко топая по одеялу и моему животу (так, что все позвонки звякали), прошла мимо Фимыча. И плюхнулась рядом с моим ухом. Наверное, кошки думают, что там душа. А душа – это больше чем ноги и сердце, умноженные на Сатурн. Плюхнувшись, Бася заехала мне по носу лапой. Я не поняла, специально ли – но решила не выяснять. Пока.
Дальше как дело пошло: то ли Фима Басю за хвостик укусил, то ли Бася ему задней лапой в нос дала, но они вдруг оба подскочили.
– Ш-ш-ш-штакетник, – это Фимыч, значит.
– Ш-ш-ш-шыварнадзе, – это Бася отвечает.
– Ш-Ш-Ш-Ш, – ну, это уже я.
Бася тут же наступила мне на лицо, чтобы я не лезла, но тут терпению моему пришёл конец, и я их скинула.
Бася, чувствуя себя победительницей, ушла спать к Паше. Через полчаса довольный Фима вернулся ко мне и улёгся между ног. Под утро, досыпая последние сладкие пятнадцать минут, я пяткой задела Фимкину головёшку… Она характерно отозвалась гулким пустым звуком. Кот встал. Подошёл ко мне, шлёпнул лапой по носу:
– Чё лежишь? Вставай. Петух пропел.
– Не пропел.
– Мя-мя-мя-мя! Пропел.
За окном стучал дождь.
Все при деле.
Голуби спешно закрывают собрание и слетают с общего балкона, когда я спускаюсь в магазин.
Большой чёрный бездомный пёс трусит по городку в поисках еды и друзей.
Галки смеются, раздирая картонные кормушки детей на школьном дворе.
Одна ворона орёт на другую ворону.
Синички гложут сало, кем-то любовно привязанное к облепихе.
Бася спит. Шнура спит. Рони дремлет.
И только Фима страдает. Есть несколько ритуалов, священных для кота. Он ими и страдает.
Поколбаситься между дверью и стеной, пытаясь сорвать эспандеры, – дело утреннее.
– Зачем, Фима?
– Затем!
Выбежать в общий коридор при любом удобном случае – дело всего дня. Выскользнуть. Просочиться. Прорваться. Продавиться. Проскользнуть. Проползти. Прошмыгнуть. Сделать ноги.