Над Волгой стр. 392
вашей яхты миру не прибудет».
— Видно, она у тебя несознательная? — удивился Шурик.
— На нее как найдет. А то один раз сказала: «Жизнь свою отдала бы, только бы войну от народа отвести!» Вот она какая!
— А теперь на партизанку похожа, — ответил Шурик.
— Если бы война в тот раз до нас дошла, стала бы партизанкой. Это уж наверняка.
— И моя мама стала бы. И Ольга.
— Ну уж Ольга! Твоя Ольга: трень, брень, залезла бы под рояль — только ее и видели!
— А ты чего не знаешь, о том не суди, — сказал Шурик, до глубины души оскорбившись.
Он бросил плести веревочную лестницу и отошел к окну. Где же Волга? Не различишь, где кончается Волга, где начинается поле. Сверкает, переливается на солнце снег, и большое небо сверкает, а в комнате Васютин желтый самовар так огнем и горит на столе, словно жар-птица.
Вот он какой оказался, Васюта! Другом еще называется!
— Иди, Шурик! Ладно! — позвал Васюта. — Смеха не понимаешь. Избаловали тебя дома!
Шурик не спорил. Может, и верно избаловали, оттого он такой и обидчивый.
— По-твоему, Ольга — «трень-брень», — дрожащим голоском сказал он, садясь на пол возле Васюты, — а по-моему, не хуже нас с тобой против фашистов за мир борется. На вечере Мира кто выступать будет? К Ольге сам Володя Новиков совещаться приходит. Вот!
На этом они помирились.
Володя действительно стал опять ходить к Марфиным.
Раньше, едва начинался их скучнейший музыкальный урок, Шурик затыкал уши пальцами. Теперь уроков не было. Когда Володя приходил, Шурик забивался в Ольгину комнату и, устроившись на кушетке, слушал их разговоры. Володе всю неделю было некогда — он являлся к ним по воскресеньям. В первое воскресенье он рассказывал о своих новых друзьях, ребятах с завода. Во второе воскресенье Володя рассказал, как Петя Брунов ездил делегатом на Конференцию защитников мира. Каждый раз они с Ольгой обсуждали что-нибудь новое…
В это утро тот же белый зимний свет разбудил и Володю. Володя проснулся и, как Васюта, обрадовался снегу, солнцу, зиме, долгому праздничному дню впереди и чему-то еще.
«Поваляюсь для праздничка, — решил Володя. — Что я буду делать сегодня? — размышлял он, лежа в своей любимой позе — с подтянутыми к подбородку коленками. — Сначала приберусь. Эх, надоело! Ну ладно, сначала приберусь, так и быть… Потом, может, сходим с папой на лыжах. Потом почитаю. Потом…»
Если бы все семь дней в неделю были воскресными, каждый вечер Володя был бы у Марфиных. Едва в доме появлялся Володя, Шурик кричал:
«Ольга, играть!»
И Ольга послушно садилась за рояль.
«Ты знаешь что, Володя? — сказала она однажды. — Вполне вероятно, из тебя получится музыкальный критик, Володя! Ты можешь быть вторым Стасовым».
Впрочем, Ольга всегда воображала что-нибудь сверхъестественное.
Кем быть? Этого Володя не знал до сих пор.
Ольга знала. Она будет музыкантшей. В одном лишь Ольга не была твердо уверена: удастся ли ей стать знаменитой. И Женька Горюнов знал, кем быть, он и теперь уже заправский речник. Знал Толя Русанов, который готовился быть математиком никак не меньшим, чем Лобачевский.
А Володю тянуло в разные стороны — туда и сюда.
Чаще всего он представлял себя на заводе. То он был сборщиком, как Петя Брунов. То начальником
цеха,