Нежность августовской ночи стр. 222
такой… Первое сентября, все заняты. К какой иконе идти? Вон их тут сколько… У старушек, которые толкались у прилавка со свечками и наверняка были в курсе, Валентин спрашивать не стал. Он ни с кем не хотел говорить, да и само ощущение того, что нет смысла в приходе сюда, продолжало его терзать. Театральщина какая-то, бессмыслица… Последняя надежда кликуш и истеричек – просить о чуде.
«Ну да ладно, раз уж делать больше нечего…»
Валентин подошел к иконе Божьей Матери (с женщиной договориться проще, они добрее), попытался вспомнить, как надо креститься. Заставил себя перекреститься, не поднимая головы.
– Матерь Божья, помоги, – с усилием, едва
слышно произнес он. – Спаси Зину, пожалуйста.
Молитв Валентин не помнил, и что еще полагалось говорить в таких случаях – он тоже не знал. Глупо, бессмысленно… Ничего не исправить. Дело сделано. Жизнь не исправишь.
«Грех… – вяло подумал Валентин. – Светка сказала – грех. Мой грех. Не ее, не Зины…»
– Матерь Божья, это мой грех. Пусть Зина выживет. Пусть она будет здорова. – Подумав, шепотом добавил: – Пусть дети наши будут счастливы. Пусть они никогда не станут плакать из-за меня, дурака… Я виноват. Я виноват. Меня накажи…
И тут вдруг случилось что-то странное. Слова нашлись – Валентин медленно, не осознавая того, что делает, опустился на колени, прижался лбом к каменному, холодному полу и зашептал: «Я люблю ее… Я ее всегда любил, Ты же знаешь! Она милая, хорошая, красивая… Она птичка. Она рыбка. Спаси ее!» Валентин говорил долго, он рассказывал о Зине, о себе, о том, как они жили, как он не мог оставить Нину, как приятно и сладко было играть в неземную любовь к замужней женщине – правда, до тех пор, пока не надоело. До тех пор, пока он не понял, что вся его «неземная» любовь давным-давно испарилась, исчезла, превратилась в прах и пепел. А любовь к Зине, любовь Зины к нему была всегда. Как солнце. Разве вспоминают о солнце? Замечают его?..
Когда Валентин рассказывал о Зине, его словно стало выкручивать изнутри. Он заплакал. «Но почему, почему нельзя прожить жизнь сначала?! Я бы все по-другому сделал… Я бы никогда… Я – виноват!»
…Валентин тяжело поднялся с коленей, побрел назад. У перекрестка его окликнула какая-то прохожая:
– Мужчина, где здесь «Утоли моя печали»?
– Что? – вздрогнул Валентин – словосочетание, хоть и знакомое, мучительно поразило его. Ведь его печаль – ничем не утолить. – О чем вы? Я не знаю.
Валентин вернулся на территорию больницы. В его голове звучало, словно колокол: я виноват, я виноват, я виноват… Он открыл дверь, ведущую в приемный покой.
– Куделин! Ну куда же вы пропали? – высунулась из окна регистраторша. – Я вас обыскалась!
…Прохожая тем временем остановилась у церковной ограды:
– Да вот же она, в двух шагах…
На ограде висела табличка – «Церковь иконы Божьей Матери «Утоли моя печали».
* * *– …Фридрих, от всей души спасибо вам за интересную беседу, – закончила пресс-конференцию ведущая – блондинка лилейного вида, со столь сладким голосом, что он напоминал концентрированный сироп, и обратилась к залу: – Господа, а сейчас вы можете получить автографы… Прошу, в очередь.
Фридрих Бергер схватился за микрофон и еще раз крикнул напоследок:
– Спасибо Глебу Мазурофф!