Обещание нежности стр. 93
схватке схлестнулось несколько мальчишек; подростки лупили друг друга с той беспощадностью, с тем боевым задором, какие случаются только в юности, когда плоть еще глупа и беспощадна, в крови играют гормоны, а азарт поглощает все прочие чувства — и жалость, и осторожность, и даже инстинкт самосохранения. Штаны-трубы, каких не носит уже никто, кроме ребят с неблагополучных окраин, чумазые простоватые лица и тот боевой раж, с которым каждый из них наносил другому удары, рассказали подполковнику Воронцову об этих подростках столько же, сколько он узнал бы из личного дела каждого. Ничего необычного не было для него в зрелище этой драки, тем более что окончилась она так же быстро, как и началась (разумеется, не без помощи дюжих молодцов из охраны кафе, быстро приведших пацанов в чувство). Зато удивительной и необычной показалась ему реакция на это незначительное происшествие его нового приятеля, который замер на своем стуле, неподвижно уставившись на клубок сплетенных тел, и точно растворился взглядом в пространстве. Он как будто перестал быть человеком, превратившись в восковую фигуру, и даже когда подполковник тихонько окликнул его: «Эй!» — бомж никак не отозвался на звуки его голоса.
Он и не мог отозваться, потому что его не было сейчас рядом с Воронцовым. Еще тогда, когда он смотрел на
отточенные, резкие движения худых мальчишеских рук и ног, на их взмахи и промахи, на удары и хряские кулачные столкновения, ему показалось, будто в рисунке всех этих сложных поворотов перед ним проступают совсем иные линии — линии другой драки, движения его собственной судьбы, контуры давних, совершенно позабытых им событий. Воспоминание проявлялось перед ним, как проявляются от пламени свечи симпатические, невидимые глазу чернила на старинной рукописи, как возникают на кальке острые карандашные штрихи переводимого чертежа, как смутные очертания сна наступившим утром… И на него вновь накатило это, хотя он не хотел этого чувства и отчаянно сопротивлялся ему. Но воронка уже закрутила бомжа, сознание его, извернувшись спиралью, вонзилось в прошлое с тою же неудержимой силой, с какой гарпун вонзается в спину кита, — и воспоминание стало для него явью.
Перед ним снова были искаженные страхом лица девочки и мальчика (кажется, действительно его брата), слишком продуманные и стройные, как будто срежиссированные, движения нападающих в драке, и его собственные слабые руки, смешно размахивающие в темноте в неумелых попытках заступиться за ребят. Только теперь он видел всю эту картину почему-то со стороны, даже сверху, словно паря над этой давно минувшей московской ночью в высоком беззвездном небе. Все детали, циничные и яркие, которые тогда ускользнули от него, он видел теперь с такой беспощадной ясностью, что даже застонал от слишком поздно пришедшего к нему понимания истины. Что, скажите на милость, он будет теперь делать с этой истиной? Зачем она ему, если от того московского подростка не осталось даже имени?…
Он видел финку, воткнутую одному из нападающих в бок его же ближайшим подельником — соседом слева, тем самым, который просил закурить у отважно сражающегося сейчас против пятерых хулиганов мальчика. Видел и тот момент, когда эта финка была аккуратно вложена в руку тому самому мальчишке, застывшему над телом поверженного соперника и, кажется, не понимающему, как это он умудрился уложить на землю