Огненная земля стр. 113
ночной бомбардировщик.
Первая рота должна была захватить дамбу и причалы рыбачьего поселка и, выйдя на господствующие высоты, подавить противокатерные батареи противника. Рыбалко считался мастером таранного удара, и поэтому ему поручили решать основную задачу. Выбор почетный, связанный с большим риском и потерями, но Рыбалко предпочитал опасные задания, где можно было полностью применить свою решительность, инициативу и личную отвагу.
Не остывший еще от слов командующего, впервые произнесшего: «букреевцы», Букреев чувствовал внутреннее удовлетворение оттого, что ему довелось идти в первое серьезное дело именно с людьми Рыбалко, исповедующими боевой закон: «Победа или смерть». Неужели эти моряки, сломившие железобетонный обвод Новороссийской бухты, прошедшие сотни километров полями битв и улицами пылающих городов, когда-нибудь сами назовут себя букреевцами?..
Корабли еще не вышли из Таманского залива, все же сравнительно защищенного от северо-восточного ветра. С угрюмой последовательностью катились гривастые валы. Скрепленные тросами суденышки взлетали на гребни, опускались и снова плавно взлетали, словно на ярмарочных качелях. И, как всегда, трудолюбиво пыхтел впереди буксирный корабль, то припадая кормой, то поднимаясь, и тогда слышалось гудение туго натянутого троса.
На носу устроился сержант Котляров. Отсюда был виден броневой щиток пулемета, поставленного строго по ходу. У румпеля, рядом с рулевым, старшиной мотобота стоял Рыбалко, когда-то работавший рулевым. И теперь по его фигуре с широко расставленными ногами, по веселым окрикам было заметно, что он доволен, попав хотя бы на короткое время в родную стихию.
Пока все казалось Букрееву простым и обыденным. Так было на десятках учений или в погоне за контрабандистами. Манжула, присевший на вещевые мешки, сваленные на дне мотобота, напоминал большую прикорнувшую птицу. И Котляров, и Рыбалко, и Манжула, и шестьдесят молодых моряков, пробиравшихся по морю ночью, чтобы напасть на противника, наружно были спокойны. Рядом близко сидела Таня и тихо, запинаясь и не скрывая смущения, рассказывала сейчас Букрееву о ребенке, об убитом муже, обо всем.
— Я все знаю, Таня, — сказал Букреев, когда Таня замолкла.
— А почему не перебили?
— Хотелось вас слушать… Таня.
— Так бывает, — подумав, сказала она, — все знаешь, а слушать хочется. — Таня потерла ладони, спрятала кисти рук под мышки. — Так теплее. А мне нужно сохранить руки. Придется работать… там…
Ветер свежел. Корабли только первое время старались держаться намеченного порядка — не перегонять, не отставать, но потом строй изломался. Радиосвязь не разворачивали, чтобы не выдать себя противнику, и потому сейчас Букреев мог положиться только на искусство и опытность морских офицеров и в первую очередь флагмана.
Рыбалко, умело лавируя среди мешков и ящиков с патронами, подошел к командиру батальона:
— Ну як, товарищ капитан?
— Пока ничего, Рыбалко.
— Ще в нашей зоне идем, а вот скоро минные поля пойдут.
— Поглядите, Рыбалко: справа, по-моему, был корабль, он отстал куда-то…
— Ни, он вперед пошел, товарищ капитан. — Рыбалко догадался об истинной причине беспокойства. — Так завсегда, товарищ капитан. Шнура не протянешь. Выскочим, як нужно.
Рыбалко обошел мотобот и вернулся на корму.
— Вы вообразите, — продолжала Таня, нагнувшись к Букрееву, — когда были у меня на сердце только мама и ребенок, я была свободней. А теперь любовь… или как там ее назвать… к Анатолию по рукам и ногам связала.
— Такая любовь связать не может. Это вам кажется, Таня…
Букреев умолк.
Потерялись берега Тамани. Переход