Око Голиафа стр. 67
некоторые отрывки. Вот, послушайте: «Приоткрывая дверцу бессознательного, гипнотизер всегда платит цену. И цена эта порой крайне велика. Гипнотизер – все равно что медиум, глас, призывающий демонов, экзорцист, способный управлять легионами и в то же время подверженный опасностям помешательства и всемогущества». Браво! Достойно пера самого Гофмана. А это: «Я каждый день сосуществую с болезнью. Я в ней живу. Я ее вдыхаю. Безумие пахнет экскрементами, рвотой, кровью. Иногда – сырым мясом, холодным воском, мокрой марлей, эфиром. Мои одежды, и волосы, и руки источают болезнь. Она моя жизнь, моя война. Санаторий – мое поле сражения, мой храм. У меня нет ни семьи, ни жены, ни любовницы – никого, к кому можно было бы прибегнуть после рабочего дня. Мои ночи пронзаются воплями. И я их различаю. Этот, высокий, долгий крик, принадлежит “людоеду”. Этот, прерываемый рыданиями, – Стэнтону, “воскресшему”. А этот, тяжелый, как удары молота, исходит от капеллана, разговаривающего с Аваддоном, ангелом-разрушителем и царем саранчи. Моя собственная голова полнится представлениями, открывающимися мне в беседах с больными…» Очень трогательно, доктор Пирс. Здесь вы, должен заметить, отклоняетесь от романа и переходите к своего рода духовной автобиографии – приему, к которому вы нередко прибегаете на протяжении всей книги. И это слово – «прием» – как нельзя лучше описывает ваш, если можно так выразиться, труд. Иными словами, личина, притворство, ухищрение. Вы хотели нам подсунуть кота в мешке, или, если обратиться к старому немецкому изречению, свинособаку в мешке…
Штенгеймер в том же духе продолжил поносить книгу. Он цитировал, и комментировал, и иронизировал, и злостно издевался, и приводил доводы против, и критиковал сам метод, и опровергал предполагаемые результаты. С откровенной жестокостью он даже позволил себе править синтаксис не родного ему языка. Привыкший выступать в университетских аудиториях, он, осознавая свои актерские способности, увлекался звуками собственного голоса и временами вставлял подходящее меткое словцо, лишь усиливавшее общий саркастический дух. На полях исчерканных страниц он оставил примечания, которые ему даже не приходилось читать: он отложил в памяти каждое суждение, каждую несообразность и каждую ошибку, заранее отмеченную его собственной рукой. Чем дольше Штенгеймер предавался упражнению в цензуре, тем отстраненнее становился Пирс. Невралгия, что еще недавно царапала ему голову, теперь вовсю вонзала в него свои когти. Пирсу казалось, будто кости черепа вот-вот разойдутся, и волны битого стекла внутри, переливаясь с боку на бок, подхватывали обрывки изрекаемых врагом насмешек и колкостей.
– Нечего и говорить, что Internationaler Psychoanalytischer Verlag ни за что не напечатает «Око Голиафа», – заявил наконец Штенгеймер. – Но, повторюсь, быть может, вам повезет в другом издательстве, занимающемся художественной литературой. Попробуйте продать эту книжонку как роман, коим она и является.
О том, что случилось дальше, о пандемониуме, что медленно разворачивался той жуткой, близившейся к концу ночью, Пирс впоследствии не мог сказать ничего наверняка. Образы путались, точно растерзание книги, заполонив окружавшее пространство, просочилось затем во все его воспоминания.
Эдвард Пирс поднялся. Голова была тяжелой, в висках стучало. Боль снова отступила, но ненадолго. Разгладив одежду, он направился к выходу.
– Ваша комната по ту сторону сада, рядом со старыми конюшнями, – пробормотал Пирс, не глядя на Штенгеймера. – Я вас провожу…
– Не хотите узнать, почему я так поступил, доктор?
Пирс молча стоял в проеме, сжимая дверную ручку.
– Я все