Осколки чести. Барраяр стр. 112
новостях, где-то среди объявлений. Я сам никогда не читаю этот раздел — очень там мелкий шрифт.
Доктор глянул на него с легким неудовольствием, подом снова, углубился в свои инструкции.
Ботари лениво прислонился к стене и полузакрыл глаза, чтобы не выдать волнение.
— Раствор готов, сэр? — негромко спросил техник.
— Вот он. Введите в питающую трубку…
Смесь гормонов начала поступать в аппарат. Доктор наблюдал за показаниями датчиков на своем мониторе.
— Пятиминутная готовность! — Он повернулся к Форкосигану. — Фантастическая штуковина, сэр. Вы ничего не слышали относительно выделения средств и персонала для создания таких установок?
— Нет, — ответил Форкосиган. — Я официально выхожу из этого проекта, как только последний живой ребенок будет… выпущен, закончен, как вы там это называете. Вам придется обращаться к своему прямому начальству. Вероятно, потребуется найти этому какое-нибудь военное применение, чтобы оправдать финансирование, — или, по крайней мере, придумать что-нибудь достаточно правдоподобное.
Врач задумчиво улыбнулся.
— По-моему, это стоящее занятие. Может оказаться приятным разнообразием после разработки новых способов человекоубийства.
— Время, сэр, — сказал техник, и врач вернулся к настоящему.
— Плацента отделяется хорошо — сжимается, как положено. Знаете, чем больше я этим занимаюсь, тем сильнее восхищаюсь хирургами, которые произвели операцию над матерями. Нам надо посылать побольше студентов-медиков на другие планеты. Не повредить плаценту — это самая… Так. Вскрываем. — Он откинул герметичную крышку резервуара. — Разрезаем мембрану — и вот она. Отсос, быстро.
Корделия заметила, что Ботари затаил дыхание.
Мокрое, барахтающееся дитя сделало вдох и закашлялось от холодного воздуха. Малышка показалась Корделии довольно славной: не вымазанная кровью и совсем не такая красная и помятая, как обычные новорожденные. Младенец заплакал — неожиданно громко. Форкосиган вздрогнул, а Корделия открыто засмеялась.
— Ах, она просто прелесть!
Корделия не отходила от двух медиков, которые делали какие-то измерения и брали анализы у крошечного, изумленного, ошарашенного и моргающего существа.
— Почему она так громко плачет? — тревожно спросил Форкосиган, который, как и Ботари, прирос к месту, явно чувствуя себя не в своей тарелке.
«Знает, что родилась на Барраяре», — хотелось ответить Корделии. Вместо этого она сказала:
— Да ты бы тоже заплакал, если бы пара великанов вдруг выдернула тебя из сладкой, уютной дремоты и начала швырять, словно кулек с песком.
Техник бросил на нее обиженный взгляд, потом рассмеялся.
— Ну, ладно, миледи, — и он передал ей младенца. Врач снова хлопотал вокруг своей драгоценной машины.
— Моя золовка говорит, что их надо прижимать к себе, вот так. Не таскать на вытянутых руках. Я бы тоже орала, если бы думала, что меня держат над пропастью и вот-вот уронят. Ну вот, дитятко. Улыбнись-ка тете Корделии. Вот так, хорошо и спокойно. Интересно, ты успела запомнить сердцебиение своей мамочки? — Она стала напевать младенцу, и поплотнее завернула его в одеяльце. — Какое у тебя длинное и странное путешествие.
— Не желаете ли ознакомиться с устройством аппарата, сэр? — предложил врач. — И вы тоже, сержант? В прошлый раз вы задавали столько вопросов…
Ботари помотал головой, но Форкосиган подошел поближе выслушать технические объяснения, которые врачу явно не терпелось дать. Корделия поднесла ребенка сержанту.
— Хотите подержать?
— А можно, миледи?
— Господи, не вам просить у меня разрешения. Скорее уж наоборот.
Ботари осторожно взял девочку, и она потонула в его огромных руках.
— Вы уверены, что это моя? —