Ох и трудная это забота – из берлоги тянуть бегемота. Книга 3 стр. 102
повторять:
Россия, Лета, Лорелея.
Слова: «Россия, Лета, Лорелея», будут звучать волшебной музыкой. Даже Маяковский, на дух, не переносящий Мандельштама, публично заявит: «Гениально!»
Знающие мифологию поймут — в последнем четверостишье предсказание гибели России: Лета — мифологическая река забвения. Она вместе со Стиксом протекает в подземном царстве Аида. Лорелея — рейнская дева, чарующим голосом завлекающая проплывающих мимо путешественников на скалы.
В этом проявится символизм, хотя сам Мандельштам относил себя к акмеистам, стоящим на позиции точности образов. Поэт умрет от тифа в пересыльной тюрьме во Владивостоке.
Николай Гумилев, прошедший первую мировую от рядового до унтер-офицера, будет расстрелян в 1921-ом году. Его и Ахматовой сын, Лев Гумилев, пять лет отсидит в Норильсклаге, потом поучаствует в «Берлинской операции» и вновь лагеря. Теперь на десять лет. После реабилитации он защитит докторскую диссертацию и обогатит науку идеей этногенеза. Сама Ахматова со средины двадцатых будет гонимой до конца своих дней, а от Цветаевой останутся только стихи.
Умом осознавая, что на рубеже слома эпох жертвы неизбежны, что без пролетарского искусства, не обойтись, Самотаев, тем не менее, не мог принять, обрушившихся на его сегодняшних «подопечных» репрессий. Более того, после раскрытия тайны переселенцев, до него постепенно стало доходить, что они точно так же этого не понимают и, несмотря на всю свою браваду и словесную эквилибристику по поводу НКВД, не принимают.
В тоже время Михаил не сомневался — эта предельно эгоистичная субстанция, которую Зверев называл либерасней, бед могла натворить больше, чем три полнокровные дивизии рейхсвера.
А еще был Маяковский со всей своей натурой. Так получилось, что, узнав будущее, судьба поэта Михаилу стала не безразлична, но как бы не сложилась история, такой человек не мог не разочароваться в жизни, и это не давало Михаилу покоя. Зверев высказался в своем стиле:
— Думаешь ты один такой? — с какой-то безнадегой вздохнул Дмитрий, — Мишенин, тот вааще чуть было к царю батюшке не драпанул. Хотел спасти монархию. Путь скажет спасибо, что перехватили, а то сидел бы сейчас в дурдоме. Да ты не переживай, — успокоил товарища Командир, — хочешь спасать — спасай. В конце концов, это твой мир, а мы здесь гости. Интересно будет посмотреть, что из этого получится.
Решение подвернулось после разговора с Горьким, делавшем Маяковскому протекцию в автомобильную роту.
«Где авто, там и авиа», — таков был ход мыслей лидера социалистов. В результате Алексей Максимович сильно огорчился не сумев помочь своему собрату и в первых числах августа 1915-го Маяковского забрили на фронт, но по пути что-то в военной канцелярии сработало (на самом деле повлиял Самотаев) и поэта направили в школу авиаторов при заводе Дукс. Безотносительно спасения от окопных вшей и германских газов, такое предложение было неслыханной удачей. А вот тут перед поэтом нарисовалась дилемма:
— Володя, курс диверсионной подготовки ты проходишь по любому, но я постараюсь, чтобы тебе его дали наши лучшие специалисты, и не спорь, это дело решенное. Второе, к обучению летному ремеслу, ты допускаешься только после сдачи экзамена по урезанному курсу управления. Это мой личный тебе подарок, — ехидства на лице Самотаева хватило бы на троих.
Маяковский всегда чувствовал, что Самотаев гораздо жестче, нежели демонстрировал, но такого извращения он от него не ожидал. Эта жесткость и манила, и настораживала,