Пастыри. Черные бабочки стр. 70
а последний «сиделец» примостился с табуреткой у нижних нар и что-то быстро писал карандашом в толстой тетради, изредка вскидывая голову с копной черных, вьющихся и довольно чистых волос. Все, больше заключенных в камере не было. Василий оказался пятым.
Еще он знал, на этот раз из книг и фильмов, что каждого нового зэка старожилы обычно придирчиво допрашивают — кто, что, по какой статье, какой масти сам, «кем будешь жить», и прочие блатные навороты. Причем, всплыло в памяти, делать это все должен был то ли какой-то «шнырь», то ли «смотрящий»… А еще у входа клали полотенце и смотрели, наступит новый сокамерник на него или нет, а еще новичков селят у параши, а еще…
— Здравствуй, дорогой товарищ, — прозвучал в тишине голос лысого шахматиста: — Выбирай место да садись, а то там, у двери, дует сильно. Тут болеть никак нельзя — помрешь.
Сказано это было ровным, бесцветным голосом, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуканьем переставляемых самодельных фигур о доску да шелестом карандаша по бумаге.
Бутырин подошел к крайним, свободным, судя по отсутствию матраса, нарам, закинул выданный ему худой полосатый мешок, который матрасом можно было назвать с большой натяжкой, наверх и принялся расправлять комковатые складки. Никто его ни о чем не спрашивал, никого не интересовало, какая у его статья, масть и «кем он будет жить».
Так для Василия началась «сизошная» жизнь…
* * *Голая и пыльная лампочка под грязным камерным потолком едва-едва теплилась, и тонкий ее волосок светился, словно уголек потухающего костра. Бутырин лежал на жестких нарах и пытался заснуть, но сон не шел. Лишь стоило ему закрыть глаза, как начинались видения: мертвый Шишаков, доллары на журнальном столике, заплаканное лицо вдовы, осуждающее — Веры. А потом — гладкая рожа Городина, мерзковатые лица сокамерников, и голоса, настырно звучащие голоса: «…Деньги надо вернуть», — это Верин. «…Буду с тобой работать!..СВОИ методы!» — Городина.
Василий вновь, уже в который раз, открыл глаза и уставился на пыльную лампочку. Черт, три часа ночи, а он, похоже, так и не сможет уснуть…
Однако измученный организм все же нашел в себе силы расслабиться, и уже перед рассветом Бутырин забылся тяжелым, свинцовым каким-то сном, но и во сне видел все те же лица и слышал все те же голоса…
Еще сквозь дремотный омут ему почудился лязг и скрип отпираемой двери, какое-то шушукание, а может, Василий просто подсознательно ждал, что кто-то придет за ним, вытащит на допрос или еще куда. Сложно сказать…
— Эй, сиделец! — чья-то рука грубо ткнула Бутырина в плечо, да так, что он едва не навернулся с нар.
— А?! Что?! — сползя на пол, Василий ошарашенно озирался, слабо понимая, что происходит. Вокруг стояли четверо его сокамерников, и лица их не предвещали ничего хорошего.
— Дрыхнешь долго! — присвистывая, сказал лысый и вдруг быстро, не размахиваясь, врубил кулаком под дых. От резкой, удушающей боли Бутырин застонал, сложившись пополам и ловя ртом воздух, словно вытащенная на берег рыба. Тут же последовал сильный удар по спине. Василий упал на вонючий пол и успел инстинктивно прикрыть голову руками.
Его били и пинали молча, с непонятным тупым остервенением, но без злобы. Василию даже показалось, что эти… просто выполняли работу,