Пастыри. Черные бабочки стр. 71
не особо приятную, но и не тяжелую — еще бы, вчетвером на одного, козлы!
Сопротивляться было глупо, да и бессмысленно, а еще — страшно. Страшно, что своими попытками дать сдачи он всерьез разозлит их и тогда его просто забьют до смерти.
Вспышки боли во всем теле ломали и корежили Василия, но «отрубиться» ему не давали и по голове не били. Видать, опыта у бивших имелось — хоть отбавляй…
Наконец, практически запинав Бутырина под нары, сокамерники оставили его в покое и разошлись. Кто сел у стола, отдуваясь и закуривая, кто пошел к раковине умыться, кто пристроился у параши.
Василий лежал под нарами, весь в слезах и соплях, и никак не мог понять — за что?! Малейшее движение отзывалось болью по всему телу, на запястьях и ладонях, которыми он пытался прикрываться, наливались темные кровоподтеки.
— Э-э, притырок! Вылазь, хватит косить, а то еще добавим! — крикнул ему самый здоровый. Пришлось подчиниться — судя по всему, за добавкой тут не заржавеет.
— За что… за что вы меня? — еле шевеля губами, пробормотал Бутырин, медленно выбрался из-под нар и встал на ноги.
— Ах ты, гнида! — кучерявый, тот, что вчера весь вечер писал, сиганул к нему от умывальника и профессионально ударил ногой в голову. Василий кулем свалился на пол. В ушах звенело, перед глазами вперемежку с какими-то пятнами вертелись ноги обступивших его людей…
— Твою мать, Мирза! Был же базар — по колгану не бить, чтоб следов не оставалось! Че, пенек совсем? Безбашенный, да? Начало нас на запчасти разберет после такого. Или ты в общую захотел? Гляди, я шепну словечко, а там тебя ждут уже, маляву-то твои подельники давно перекинули. Притыка тебя ждет, Мирза. Понял, чурка гребаная?
Бутырин слышал эти слова как сквозь вату. Вокруг него топтались, потом чьи-то руки подхватили ставшее тряпочным тело и швырнули на нары.
— Лежи, козел! — это, кажется, Лысый. Он у них главный, «пахан», или вроде того. «Ох, больно-то как! Что ж я маленьким не сдох…» — попытался хотя бы мысленно подбодрить себя Василий.
— Ему к уху полотенце мокрое надо приложить, — озабоченно посоветовал здоровый, которого Бутырин про себя назвал Бугаем: — Эй, Мирза! Давай твое произведение!
Вскоре на горящее после удара ухо легло мокрое полотенце, и приятная прохлада утихомирила боль. Василий прикрыл глаза и завис между обмороком и явью, но тут с иезуитски противным скрежетом распахнулась дверь и зычный голос произнес:
— Бутырин Василий Иосифович! К следователю.
* * *Потом Бутырин удивлялся — и откуда взялись у него силы доковылять до кабинета Городина? Войдя внутрь, он буквально рухнул на привинченный к полу стул, скрипя зубами от боли.
— Ну, Василий Иосифович, как вы себя сегодня чувствуете? — очень ехидно и злорадно спросил Городин, вытянул из пачки «мальборину», щелчком катнул ее через стол.
— Меня избили. Ни за что, просто так. Я прошу перевести меня в другую камеру, — вытолкнул из себя Бутырин, взял сигарету, прикурил и закашлялся, захлебываясь дымом.
— Избили, говорите… — Городин смотрел на него с брезгливым интересом, так дети смотрят на ребенка, у которого заячья губа или большое родимое пятно на щеке. Потом он перевел взгляд на синие от гематом руки Василия, удовлетворенно хмыкнул и сказал:
— Вас будут