Под созвездием Рыбы стр. 7
стал пороть сигов. Во вспоротом сижьем брюхе плотно лежала яркая оранжевая икра. Она была заключена в прозрачно-мутноватую пленку и, кажется, шевелилась. По сравнению с сизыми потрохами она была гроздью рябины в жухлых листьях. В силе цвета заключалась ее суть.
За сигами я позабыл стрекозу. Заскочив в рубку, я снова увидел ее. Как окаменевшая, сидела она на амперметре. Странно, что не сумела улететь из открытой настежь рубки, наверно, не хотела. Огромная ладожская стрекоза.
Сиги и стрекоза показались вдруг соразмерными, слились в воображении, переплелись. Немедленно захотелось зафиксировать, утвердить в памяти сигов и стрекозу.
Я бросился в кубрик за фотоаппаратом.
Увы, фотография — не лучший способ утверждения.
Стремительно я щелкал кадр за кадром, тыкал в нос сигам фотоэкспонометр, облепил «Зенит» рыбьей чешуей, ляпнул в объектив зачерневшим сиговым соком. Рыбины ускользали из моих фотографических рук, вяло уползали, не укладываясь в композицию.
Матрос Саша допарывал сигов. Его рука с ножом влезла в кадр — матросская рука с татуировкой «САНЯ».
Глупейшая идея пришла в голову — кадр со вспоротыми сижьими брюхами и татуировкой «САНЯ». Я мучил невинного Сашу, обдумывая назвать фотографию «РУКА БРАКОНЬЕРА».
К счастью, пленка не выдержала моего напряжения, лопнула в фотоаппарате, а Саша — молодец, не стал ждать, пока я перезаряжусь. Он выпотрошил рыб и бросил белые бескровные куски в ведро.
Но я все же перезарядился, сунув аппарат в рукава душного капитанского полушубка, — раб идеи фиксации.
Поднявшись в рубку, я прицелился в стрекозу.
— Да приколи ты ее, — сказал Иван Иваныч, — и неси на палубу фиксировать.
Глупая игла нашлась, швейная игла, коротенькая — в полмизинца.
Даже не вынув из ушка черную нитку, я воткнул иглу в стрекозу.
Мне показалось — стрекоза прямо закричала.
Вырвав иглу из моих рук, она ударилась лбом о стекло.
Она сгорала, она так билась крыльями, что еще немного — и пролетела бы стекло.
Замедленно она накренилась, как сбитый самолет, и, зацепив крылом амперметр, грохнулась мертвая на пол под штурвалом.
Медные насечки и ромбики на ней поблекли, она стала маленькой и черной обыкновенной стрекозой.
Под созвездием Рыбы
Я коллекционирую реки.
С удовольствием перебираю в памяти те, на которых побывал, жил на берегу в избушке или в палатке, ловил рыбу, рисовал.
Первое место занимает, конечно, Вишера, которая впадает в Каму. Это настоящая красавица, с течением то быстрым, то плавным, с порогами, с тайгой и с причудливыми скалами-скульптурами над черными омутами. В ней водятся и таймень, и хариус, настоящий хариус, крупный, с фиолетовым плавником, черным лбом и золотым брюхом. Я ловил его. А вот тайменя не ловил, зато видел с лодки, как он дремлет в глубоком бочаге на камнях, увитых охряной водорослью.
О Вишере можно писать и вспоминать сколько угодно, но есть в запасе и другие реки. Ну, хотя бы подмосковная речка Ялма, которая протекает в Мещерских лесах. Шириной с болотную канавку, она вдруг разливается великими плесами, на которых осенью берет язь.
Хороши названья рек из моей коллекции. Например, притоки Вишеры — Вёлс, Улс, Лыпья. Или Карабула — приток Ангары. Карабула — вот уж действительно разбойничье, пиратское слово.
Над Карабулой я летал в вертолете с десантниками, выслеживающими таежные пожары. Она извивается по тайге, сворачивается