Прыжок в ледяное отчаяние стр. 92
не смогла. Просто так, в полудреме срифмовалось. Малыш быстро затих, и Шатова, свернувшись калачиком в кресле, натянула на себя плед.
Быстров, пробираясь из ванной в спальню, приложил ухо к закрытой двери в детскую и с недоумением констатировал, что Егор не скрипит и не ноет, как обычно при укачивании, а молча внемлет невообразимому нянькиному бормотанию. Не в силах сдерживать смех, Сергей проскакал на цыпочках к кровати, на которой посапывала жена, и страстно зашептал ей в ухо:
— Грандиозно! Нашего зануду нужно перед сном пугать чем-нибудь жутким, вроде летающих шлакоблоков!
И Быстров, подсунув руку под плечи супруги, стал ее потряхивать, шикая:
— Чи-чи-чи. Чи-чи-чи, прилетели кирпичи…
Светлана мужнину руку категорично отпихнула и отодвинулась в негодовании к стенке:
— Сереж, хватит бредить! Дай поспать в кои-то веки.
— При чем тут бред? Это я тебе шатовскую колыбельную пою. Раз у нее сын под такие песенки нормальным вырос, значит, и наш будет ничего. Да что спать-то?! Половина восьмого вечера! Что ночью будем делать? — глава семейства, похоже, порядком разгулялся.
— Как что делать? Играть в переводчиков-криминалистов. Все! Молчи.
И Быстров сдался: потаращился в темный потолок, да и задремал, обхватив гладкое тело супруги. Светлана, отличавшаяся сдержанностью, высоким ростом и угловатостью, с рождением ребенка похорошела, стала женственнее. Она ничуть не поправилась в беременность, а лишь приятно округлилась. Быстрова такая перемена восторгала, и он теперь называл Светку не «примороженной Веткой», а цветущей вишенкой, яблонькой или сливкой. Под настроение.
Люша проснулась от робкого прикосновения к плечу. Стояла глубокая ночь, судя по полной тишине и глухой темени за окном.
— Люлюш, Егор кормежку проспал на два часа с лишним. Что делать? — шептала Светка. Люша махнула ей рукой — не шуми, мол, и, выскользнув из-под пледа, вышла за подругой в коридор.
— Не хочет есть — и не надо. Он и так упитанный. Сон — важнее, — категорично сказала опытная мамаша, приглаживая вздыбленные волосы и дергая плечом, которое она отлежала в неудобной позе. Сыщица готова была признаться, что вконец разбита и злится на себя за никчемное рвение. Чай не девочка носиться день-деньской по следу, да еще нянчиться с чужими младенцами.
Подруги прошли на кухню. Света выглядела свежо и бодро в васильковом халатике и с доморощенной бабеттой на голове. Она включила чайник и удрученно посмотрела на Люшу.
— Ты совсем измотана. Давай-ка ложись на кухне на диванчике, а я с малым останусь.
Сыщица обескураженно уставилась на «переводчицу».
— Главную сенсацию я уже из твоего драгоценного дневника выудила! А вот стилистические изыски и всякие подробности — мне не по зубам. Да еще почерк такой тяжелый: не слова, а частокол.
Люша аж подпрыгнула:
— Ну, говори, Атразекова, что там? Что?!
— Во-первых, она уже год, как не Атразекова. А во-вторых, она может ошибаться, — в дверях кухни стоял босой, заспанный и полуголый подполковник МВД Быстров: в семейных трусах и майке.
Светка коротко изложила суть того, что поняла из записей Михайловой. И пока Люша в изумлении качала головой, Быстров, успевший натянуть штаны, заваривал чай и сооружал бутерброды. Светлана же разводила и грела смесь: материнское сердце чуяло, что затишье в детской обернется скорой бурей. И она не ошиблась. Едва бутылочка приготовилась, как раздался отчаянный крик покинутого и голодного Егора.