Пустые Холмы стр. 394
что этот стук рождало, Берендей больше не казался страшным противником. Лучше пусть он вгрызается в его шею, молотит лапами, когтями рвет кожу – все равно останется крошечный шанс выжить. То же, что двигалось через туман, больше не подчиненное контролю Водяной, шанса такого не оставит. Не было еще таких заклинаний и такой физической силы, которые могли бы остановить Лихо. Когда-то очень давно его смогли усыпить, заставили смотреть сны о Заречье. Провинившиеся воспитанники слышали его возмущенные бормотания на Кудыкиной горе, но каждому было ясно: это лишь морок, а не голос настоящего Лиха, потому что Лихо не разговаривает, Лихо не дышит, оно не размышляет и не стремится к тому, что дорого колдунам. Лихо – не существо и не дух, оно что-то, появившееся на стыке жизни и смерти, что-то, что невозможно объять сознанием и с чем смириться можно лишь во сне. Потому Митя закрыл глаза и притворился спящим.
Берендей с размаху пнул его, брюхо обожгло, но он не двинулся с места. Лихо надвигалось оттуда, где началось Посвящение. Полина наказала ему защищать воспитанников и запретила их трогать. Но она ничего не говорила ни об остальных жителях, ни о Темных магах. И теперь Лихо шло туда, где кипела жизнь. Значит, и Велес, и юные колдуны оставались
под защитой: надо было беспокоиться только о себе.
Берендей хрипло взвыл, Митя расслышал обрывки слов и рявкающий смех. Медведь грузно разворачивался, намереваясь пуститься сквозь туман к Медведице, с которой мечтал разделаться. Он почти уже прыгнул. Митя предугадывал его недоумение, его раздражение, нетерпение и, наконец, панику. Земля дрогнула, огромные лапы топнули сначала с одной стороны, потом с другой, словно исполин заметался. Клекот раздался совсем близко. Где-то в шерсти на Митиной шее подрагивал крошечный медальон, и от его пульсации унималась кровь на разодранном боку, переставало саднить под глазом и в носу. Но целительский оберег не мог защитить от ужаса.
Жалобно рыкнул медведь, так и не сумевший никуда убежать. Застучало и хрустнуло так, что к Митиному горлу подкатила тошнота. Живое существо неподалеку от него мучительно взвыло, вой перешел в нечленораздельные человечьи крики. Захлюпало, застрекотало. А потом стихло.
Что-то опустилось над Митей, словно сама вечность пыталась заглянуть в его сомкнутые глаза. Что-то прислушалось к его размеренному, лишь иногда срывающемуся дыханию. И это что-то, не знающее ни лукавства, ни хитрости, ни человеческой изворотливости, поверило в его сон и сгинуло в тумане.
– Освободи меня! Преврати меня! – умоляюще провыл незнакомый голос, словно исходивший прямо от светлых цветов, усеявших округу. – Преврати меня, и я остановлю их!
Он увидел мир глазами Маргариты, но она не смотрела на то, что происходит на вершине, внимание ее скакало по дороге, деревьям, обрывкам тумана, металось к реке и обратно. Она искала Водяную колдунью. И не находила.
– Ай! – раздался крик: это Василиса, сбитая чьи-то заклинанием, рухнула в траву. Митя подскочил и, перепрыгнув истерзанную шкуру – все, что осталось от Берендея, – кинулся к Кудыкиной горе.
Анисья же неслась к Дороге желаний, вдоль которой висели Полинины зеркала. Она чувствовала множащуюся пустоту внутри и явственно ощущала, как одно звено их Союза тает, пропав из реальности. Она спрыгнула с Окрошки и подскочила к осинке, на которой