Роман с куклой стр. 103
сел напротив, пальцами смахнула слезу со щеки. – Я чуть с ума не сошла!
– Соня, милая… – Он принялся целовать ей руки. Никто не обращал на Митю и Соню внимания. – Я уж думал, что так и не сумею попрощаться с тобой!
– Митя, я буду тебя ждать. Митя, я тебя умоляю – береги себя… – прошептала Соня. Плечи ее вздрагивали. Она изо всех сил пыталась удержать слезы, но они текли и текли по щекам.
– Ты сама себя береги! – засмеялся Митя.
– Сохрани себя, пожалуйста, для меня!
– Соня…
Митя попросил официанта принести воды. Соня залпом выпила стакан, немного успокоилась.
– Ты должен знать, что я люблю тебя
больше всех, что мне никто не нужен – только ты, – сказала она, глядя на Митю темно-зелеными, мрачными глазами. – Если ты умрешь, я тоже умру…
С ней, вероятно, было что-то вроде истерики, но даже такой Митя любил ее.
– Если ты будешь спокойна, буду спокоен и я. И тогда со мной точно ничего не случится, – сказал он, держа ее за руки. – Все, не плачь! Я скоро вернусь.
– Правда?
– Да, правда.
Постепенно она затихла, плечи ее перестали дергаться.
– Ты будешь мне писать?
– Буду. И ты мне пиши.
– Я сказала папе, что, если он не позволит нам переписываться, я уйду из дома, – сурово произнесла она. – И вообще…
– Соня, какой же ты ребенок еще, в самом деле! – улыбнулся он.
– Ты самый красивый, ты самый лучший… Ты это знаешь?
– Главное, не забудь об этом потом сама, когда я надоем тебе.
– Ты мне никогда не надоешь! – Соня наконец тоже улыбнулась.
Раздался паровозный гудок.
– Все, мне пора.
Она вышла за Митей на перрон.
Неподалеку грузились в солдатский эшелон – быстро, организованно, лица у всех были серьезные и взволнованные. Совершенно незнакомые люди совали в руки солдатам папиросы, продукты, носильные вещи…
Едва протолкнулись сквозь толпу провожающих к офицерскому вагону, и, стоя уже у подножки, Митя обнял и поцеловал Соню. Он испытывал к ней такую нестерпимую, почти мучительную нежность, что в последний момент едва сдержался от слез.
– Люблю… – прошептал он ей на ухо.
– Люблю… – выдохнула она.
И они расцепили руки. Поезд дрогнул, медленно двинулся вперед. Митя вскочил на подножку. Возле Сони появилась Рита Вернель – прежняя чопорность куда-то слетела с английской мисс. Она была возбуждена, рыжевато-золотистые волосы растрепаны, на щеках – лихорадочный румянец.
– Макс, гуд бай! Возвращайся с победой! – крикнула она по-русски.
– Гуд бай, Рита! Помни меня! – заорал над ухом у Мити Макс.
* * *…Отцу Стратилату было лет восемьдесят, не меньше. С седой мятой бородой, в круглых очках на мясистом носу, с простодушной улыбкой – он сильно смахивал на евангелиста Луку работы художника Франса Хальса.
Михайловский рассказал ему о цели своего визита.
Священник выслушал его без тени удивления, с тем же безмятежным, простодушным выражением, потом спросил:
– Значит, вы думаете, что дневник этого самого Гуляева где-то в наших краях, не так ли?
– Отец Гуляева служил здесь когда-то, он тоже был священником. А сын прятался у него… При церкви есть же какой-то архив?
Отец Стратилат подумал, потом загремел ключами в кармане своей рясы.
– Ладно, идемте, Данила Петрович…
Они пошли на другой конец деревни. Светило яркое, какое-то южное, обжигающее солнце, над головой