Серебряный рудник стр. 31
Что же за вид такой распахивался из окон их номера, стоило только войти, бросить чемодан, подбежать к окну и раздёрнуть занавеси вишнёвого бархата? Дух захватывающая панорама: обрамлённая деревьями и нарядными клумбами квадратная площадь, в центре которой сверкал на солнце сильными дуговыми струями большой, как озеро, круглый фонтан. Днём это была просто вода, стреляющая из каменной чаши в форме хлопковой коробочки; вечером же каждая струя окрашивалась в свой цвет: голубой, малиновый, жёлтый. И каменная чаша в свете фонарей превращалась в гигантский леденец, сквозь который сиял жёлтым кирпичом трёхарочный, с башенками, дворец из восточной сказки – Театр оперы и балета имени Алишера Навои (имени Али-Бабы и сорока разбойников).
Поедая арбуз или дыню, нарезанные папой на маленькие аккуратные ломтики, отец с дочерью любовались видами дворца со своего балкона.
– Ну нет, – однажды сказал папа, – я просто обязан показать тебе театр изнутри. Ты настоящей красоты ещё не видела. Там лучшие узбекские мастера работали. Один ганч чего стоит! Это потрясение!
И в следующий налёт на «столицу нашей родины» Мишаня Костиевский подсуетился и через соседку Инну, артистку кордебалета, добыл контрамарки на премьеру «Князя Игоря».
Там Лиду ждало настоящее потрясение, далёкое и от музыки, и от узорных, как салфетка, вывязанная крючком, стен в ганче, и от вишнёвого бархата кресел; от золочёной лепнины лож и потолка, от каскада огней сверкающей люстры в меловых небесах, которая вдруг стала стремительно и покорно умирать вместе с залом, пока всё вокруг не растворилось во тьме, а алый занавес сцены, наоборот, стал разгораться изнутри, пламенеть и под тяжкую поступь невидимого оркестра медленно разъезжаться во всю ширь, являя декорации первой сцены…
Народищу танцевального было там до чёрта; папа сказал, что Инка, Мишанина соседка, тоже там отчебучивает в «Половецких плясках». Но различить Инку в общем вихре ног и рук невозможно, да и не нужно.
Всё это было, конечно, здорово, и громко, и грозно, как-то празднично и, папа говорил, «шикарно». «Шикарное оформление, – возбуждённо повторял он, – молодец Ринатка!» И демонстрировал в темноте программку с фамилией художника, папиного, как выяснилось, сокурсника.
Но вот настоящее потрясение – то, что в антракте застопорило девочку на бегу к буфету (а папа раньше выскочил, чтобы успеть занять очередь за лимонадом и пирожными), то, что буквально пригвоздило её, не давая сойти с синей с золотом дорожки, – было далеко от вихря «Половецких плясок».
Там, где мраморная лестница взбегала на полуэтаж, разлетаясь по обе стороны, стоял высокий чёрный принц в ослепительно-белом костюме: приталенный белый пиджак, белые брюки, белая атласная жилетка и шёлковый белый галстук, повязанный как у пианиста в техасском салуне в одном американском фильме.
Он стоял, глядя вниз, прямо на оторопевшую Лиду, – нездешний персонаж, недоразумение, деталь декорации не от того интерьера… А толпа зрителей уже хлынула в фойе и в буфет, и в этом антрактном коловращении только двое оставались неподвижны: маленькая худышка-белобрыска и стройный, чёрный, как статуэтка эбенового дерева, молодой негр в ослепительно-белой одежде…
Позже папа (он с трудом разыскал свою дочь, пробуравив толпу справа налево и слева направо с бутылкой лимонада в руках и пышкой в бумажном пакете) – папа, не ругаясь, объяснил, что «тот пижон» наверняка был «малявкой в дипломатическом корпусе Бурунди или Мадагаскара,