Библиотека

Серебряный рудник стр. 32

Размер шрифта
-
+
Тема

каким-нибудь третьим секретарём домашней кошки второго атташе… А вместо того, чтобы восторгаться этой пошлой фигнёй, надо смотреть на прекрасные декорации и слушать прекрасные оперные голоса».

Лида была с папой согласна, она всегда с ним соглашалась. Но тот надменный контраст чёрного и белого – над толпой, поверх суетного копошения публики, на прекрасной мраморной лестнице – долго помнился ей как музыкальный аккорд, как отголосок какой-то другой, безмолвной, истинной оперы.

Это впечатление было началом её интереса к чёрному на белом, к чёрной линии на белой коже, к рисункам судьбы, которые все мы поневоле несём на своём теле и в своей душе…

…Да, но вся эта роскошь, и праздник, и восторг украшали их поездки, только если неизвестная девочке Фортуна улыбалась.

Если же та «стоит в интересной позе», и папин пиджак не топорщится в области сердца, а гладко облегает грудь… – что ж, тогда они сваливались на голову Мишани Костиевского, добродушного медведя, поросшего каштановой шерстью по всей шкуре, и спали в его мастерской, валетом на пыльном и узком топчане. Посреди ночи Лида просыпалась, дрожа от холода, плаксиво крича: «Папа, ты опять захапал всё одеяло, древний грек!!!» – и отец сквозь сон, сквозь храп, виновато бормотал: «Доча, извини… Я такой большой, у меня такие большие ноги…» – и набрасывал на неё одеяло с макушкой, как на клетку с канарейкой.

Наутро после приезда в любую погоду они шли в Музей изобразительного искусства. Там отец погружался в созерцание картин, а дочь бродила между статуями, рассматривая кувшины, ляганы, наргиле, вышитые золотом халаты и сюзане, мебель, инкрустированную перламутром и слоновой костью. Она вертелась вокруг студентов, копирующих картины, втиралась в доверие к караульным старухам, похожим одна на другую, сидящим в дверях на одинаковых стульях. Когда надоедало, возвращалась, хватала отца за руку, тянула в другой зал.

Однажды – девочке было лет пять – в одном из залов она увязалась за экскурсией, которую вела кривлявая тётенька с целым каскадом стеклянных бус на широкой груди, и шла за этой группой довольно долго. Забегала перед тётенькой, поднимаясь на цыпочки и рассматривая заворожившие её золотые и синие бусины. Потом отвлеклась на минутку пощупать меч рыцаря – можно ли о него порезаться? – а когда вернулась, выяснилось, что экскурсия испарилась, затихая где-то вдали. Она метнулась туда, но спохватилась, что давненько не видела папы; засуетилась, побежала, оказалась совсем в другом, незнакомом, зале, сильно испугалась, что пропадёт, и ринулась искать отца…

Она пробежала несколько залов, дважды возвращалась, меняя направление… А может, бегая, как загнанная крыса, она просто не узнавала места, где уже была? Минут десять девочка просто металась в отчаянии, шарахаясь от караульных старух, пытаясь рыдать тихо, «по-музейному», уже не сомневаясь, что папа забыл её, ушёл навсегда, а может, сам где-то потерялся.

Наконец – заплаканная, измученная, брошенная – забрела в следующий незнакомый ей зал и вдруг увидела отца: он стоял перед очередной картиной, держа за руку какую-то чужую девочку. Лида вскрикнула и потеряла сознание…

Этот смешной, в общем-то, случай бабушка Эльвира много лет пересказывала знакомым и родственникам, почему-то считая его не смешным, а возмутительным.

«Каким заоблачным идиотом надо быть, – вполголоса говорила бабушка своей подруге-медсестре Татьяне, – чтобы, во-первых, прозевать исчезновение дочери, во-вторых, не глядя,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.