Серебряный рудник стр. 36
Теперь уже дядя Гриша с мальчиком перекочевали в кабину, а Лида с папой тряслись в кузове. Как и Рустам, обречённый на кузов до конца пути – «за самоуправство и партизанщину».
Долго-долго ехали по жаре, в облаках густой дорожной пыли. Стоило притормозить или остановиться, откуда-то налетали мухи, норовя облепить губы и подбородок, видимо, на лимонад слетались, а может, на самсу, хотя Лида усердно облизывала губы, пытаясь избавиться от запаха еды. Миновали Джизак, проехали, как казалось девочке, тыщи километров мимо потока машин, автобусов, мотоциклов, колхозных телег, ишаков, статных полных узбечек с тазами на головах…
Наконец потянулся пригород большого города: арыки, белёные домики, голубые-зелёные заборы; улицы, засаженные тополями, алычой, карагачами. «Ташкент, – проговорил отец, – благословенный оазис…» («Благословенный» – запомнить, папино слово: оно означает, где мух поменьше и дороги не такие скверные.)
Именно: благословенный. Это слово потом всегда всплывало в памяти, вызывая картины упоительного пира на травянистом берегу Салара, куда привёл их отец.
Не так-то просто было найти туда дорогу: они петляли меж кустов, раз двадцать свернули не туда, миновали дворы и детские площадки, мусорные баки и заборы какой-то стройки. «Заветное место, – повторял отец извиняющимся голосом, – заветные места всегда спрятаны от посторонних глаз. Студенческая услада – если кого не отвратят походные условия наслаждений. Я приведу вас в райские кущи, мои измученные братья!
К берегу там мы пристали и, взявши овцу и барана,
Двинулись вдоль по теченью реки Океана…
Река называлась не Океан, а Салар, а райские кущи представляли собой травянистый склон берега над буро-зелёной медленной водой, огороженный зарослями орешника, диких яблонь и заравшанской арчи. А прямо в траве был натянут на колышки и подпёрт тремя ненадёжными брёвнами грязноватый, выцветший под солнцем и дождями, в прошлом военный, а ныне весь в жирных пятнах брезентовый тент с тремя огромными заплатами. Под ним разместились тандыр, два огромных казана над открытым огнем, шашлычный мангал и три подсобных, разновысоких и колченогих стола, на которых два молодца из банды Али-Бабы чётко и громко, как отбойными молотками, били разбойными ножами по доскам, с фантастической скоростью нарезая лук, мясо, морковь и помидоры.
Завсегдатаи, знавшие тропинку в Сад наслаждений, поглощали свои порции стоя, держа в руках надбитые фаянсовые тарелки. Салфетками служила резаная обёрточная бумага. Можно было сесть прямо в траву. Особо пронырливые успевали занять удачливыми задами дощатые ящики из-под пива и два табурета, которые прежде надо было вбить в мягкий склон берега так, чтобы, усевшись на них, не потерять равновесия и не покатиться прямо в реку со своим шашлыком. Такое случалось, судя по разнообразному слою мусора, раскатившемуся по склону.
Да, это были райские кущи! И, о да, это была райская трапеза! «Монументалисты» заказали на всю компанию целую кастрюлю шурпы. Один из здоровенных поваров-разбойников, тряпками обмотав кисти могучих волосатых рук, подхватил кастрюлю с огня, вынес наружу, на воздух, и водрузил на два плоских, отполированных временем камня. Вытянул из-за пояса и раздал клиентам шесть алюминиевых ложек, принёс шесть надбитых тарелок. И начался грандиозный обжигающий пир, который запомнился Лиде, да наверняка и Бахрамчику, на всю жизнь.
Над кастрюлей почти зримо витали джины-обжиралы в облаках божественного аромата, в котором густо переплелись: баранина, картошка, гармоничный аккорд из трёх болгарских перцев