Серебряный рудник стр. 38
самсой, и лимонадом, и всей божественно прекрасной едой, съеденной за весь этот божественно прекрасный день. Ох, как же её выворачивало: до дна, до печёнок, до надсадного хрипа. Бабушка сказала бы: «Не в коня корм», – и озабоченно наметила бы проверить ребёнка на глисты. Папа только крепко держал её, прижимая к себе, не боясь запачкаться, легко приговаривая вслед улетающей в бездну бурде: «Вот и птичкам корм будет».
И сразу стало легче. Девочку уложили в кузове на расстеленных одеялах и под разговоры Гриши и Бухенвальда («Гринь, вот у тебя, скажем, рыба большая берёт, да, а ты, скажем, не умеешь заставить её ходить на кругах…» – «Чего эт я не умею её заставить? Отлично умею». – «Ну, слышь, вот она лесу натягивает, да, в прямую линию, ты что делаешь?» – «Что-что! Брошу удилище в воду, а ты что думал?» – «Молодец, тебя не подсечёшь: рыба устанет и сама к берегу прибьётся». – «Или в траве запутается на мелководье, так я её прям руками заберу…») – под непонятные эти разговоры Лида уснула и проспала до самого конца пути.
…И это была уже ночь, вернее, вечер, в расцвете пышного урожая небесных цветов.
Столпотворение роящихся игольчатых огней вверху с каждой минутой всё уплотнялось; казалось, будто звёздам тесно и они борются за местечко хоть где-то на окраине неба. Будто, завидев крошечный просвет, мчатся к нему наперегонки: «Не занимайте, не занимайте! Я тут давно стою!» Но не всем удавалось приткнуться, кого-то сталкивали, и звезда летела вниз пологой дугой, оставляя за собой искрящийся след. Вскоре в торжественной выси воцарилось цветение ярких крупных звёзд. Луна, идеально круглая, червлёная, излучала холодный голубой жар, изливая его на верхушки тополей, карагачей и акаций. Выше по склону призрачными стволами белела берёзовая роща, вздрагивая под ветерком мелкой серебристой листвой. А воздух, эту прохладную сладкую свежесть, вытканную, как сюзане, разными запахами – анисово-лимонный аромат райхона, дуновения фенхеля и мяты, запахи кинзы, клевера, эфедры… – воздух этот хотелось втягивать глубокими шумными хлебками.
Лида, ещё сонная, ошеломлённая сверкающим небом, запахами трав, тишиной, раздробленной икающими воплями невидимого ишака, была подхвачена под мышки и стянута отцом с грузовика.
– Ну что, доча, – сказал он, потрепав её худенькое плечо. – Мы победили, мы достигли Итаки… Мы приехали в волшебный край, украсить его своим искусством. А заодно урвать кусочек золотого руна. Ты чуешь?
Она кивнула и хрипло сказала:
– Папа, у нас остались баранки?
В этой сверкающей ночи, в этом травном душистом воздухе страшно хотелось есть. И тут откуда-то возникла пышная, как луна, тётенька в платье из хан-атласа, глянцево блестевшем в свете жёлтого фонаря, и затараторила:
– А как же, дорогие вы мои, ужин ждёт не дождётся в столовой, дважды подогревали… Мы вас с пяти часов высматриваем. И в спортзале все раскладушки расставлены-заправлены. И каждому по одеялу-подушке выдано, не беспокойтесь… Ой, да тут у нас детки, целых двое, красота! Идите за мной, роднули, всё расскажу-покажу…
2Так началось это счастливое лето… Счастливое – потому что бесконечно-беспечное, рабочее и вольное разом. До папиной смерти оставалось целых три года. Он был весёлый, могучий, носатый и рыжий. «Громокипящий» – как написал бы Гомер, если б дожил до их распрекрасного лета в горах Чимгана, если б ехал с ними