Серебряный рудник стр. 40
и шире, и раздольнее: там и баня, и чайхана прямо над речкой, и пионерлагерь от авиазавода, большой и богатый, тот самый, где «монументальная бригада» расписывает стену столовой. Главное, давным-давно, в незапамятные времена там обосновался, врос в гору кишлак. Его глинобитные белёные дома лепятся выше по склону горы, утопая в яблоневых, вишнёвых, ореховых садах, в широколиственных кронах высоченных чинар. А воздух такой, что, по преданию, сюда до революции привозили перед свадьбой байских невест – чтобы румянец нагуливали.
Конец мая, и по утрам ещё свежо.
Вокруг вздымаются и кружатся бесконечным хороводом разноцветные горы: те, что высокие и скалистые, огранены серо-изумрудной сумрачной угловатостью; те, что круглятся пониже, будто выкрашены детской рукой, дешёвой школьной акварелью. Одна гора красная, другая – горчично-жёлтая. Это мак и сурепка цветут, да так буйно и густо – ногу поставить некуда. По маковым бутонам можно гадать, «петушок или курочка»: тресь в лоб бутоном! Красный попался – петушок, розовый – курочка.
От порога их домика до столовой пионерлагеря, где под будущей фреской среди стремянок и производственных мощностей ждёт их «монументальная бригада», – рукой подать, минут двадцать бодрого хода. Шагнул за порог – и перед тобой далеко вперёд раскатилась прямая роскошная аллея пирамидальных тополей, судя по невероятной высоте и толщине стволов (с девятиэтажный дом вымахали, аж голова кружится!), такая старая, что можно лишь гадать, кто и когда её посадил.
Буквально в сотне метров от ворот пансионата расселся маленький, в два ряда, местный базар. Дешевизна невероятная: каждое утро за полтинник они покупали стакан белого кишмиша, смешанного с грецкими орехами. Фрукты ещё не подоспели, но клубникой хозяйки уже торговали: шесть-семь крупных клубничин в кульке из газетного листа. Ну а мимо курта не пройдёшь, какой без курта узбекский базар, даже самый маленький?! Солёные шарики из перебродившего катыка, овечьего или козьего, скатаны в ладонях и высушены на солнце – твёрдые, как камешек. Если добавить в него райхон или другую какую приправу, традиционно белый курт становится зелёным или розовым. Его можно грызть просто так, как орехи или семечки…
Над утренним базаром – душистая свежесть только что сорванных, собранных в пучки, перевязанных ниткой трав. Они, ещё росные, лежат в тазах, вздыхая и вздрагивая нежными веточками: петрушка, кинза, укроп, райхон, тонкохвостый зелёный лук, такой молодой, такой новенький-нежный, что даже сладкий. Пока дойдёшь до ворот пионерлагеря, можно сжевать пучок, если, конечно, заедать его лепёшкой из мягкой горячей стопки в тазу, прикрытой истёртым лоскутом ватного чапана.
Минуем старинную, утопающую в зелени часовню; местные почему-то называют её минаретом, хотя она совсем невысокая. Меж её камнями пробивается мох, и в жару так приятно идти вдоль стены, проводя ладонью по влажным, всегда прохладным щербатым кирпичам. Можно прижаться к стене спиной или грудью и щекой, вбирая кожей прохладу и время, вслушиваясь в таинственную затхлую тишину внутри часовни.
Единственная длинная улица кишлака вьётся по горе, образуя крошечные заливы – утоптанные площадки перед заведениями общественной значимости. Есть начальная школа, почтовое отделение, баня, столовая-самообслуживание, открытая с мая по сентябрь. Но главная достопримечательность – это сельмаг. С виду – такой же саманный дом, как и остальные дома посёлка, с двумя окошками на улицу, с плоской крышей, на которой всегда что-то