Серебряный рудник стр. 42
Ценники Санджарбек пишет чёрной тушью на четвертушках линованных листов из школьной тетрадки. Они отображают возвышенный и образный строй его личности, с претензией на юмор. Ценник под керамической зеброй, явно британского происхождения (интересно, где, у кого он добыл это чудо?), гласит: «Ешак-матрос», а фаянсовый ночной горшок с алой розой на боку обозначен: «Ночной ваз англичански каралева».
Здесь, вообще-то, и продуктами торгуют, и школьными тетрадками, гвоздями и шурупами, кастрюлями и фаянсовыми тарелками-кружками, алюминиевыми ложками-вилками… – словом, всем, что может пригодиться при обустройстве жизни в горном кишлаке. Но когда вы переступаете порог данного заведения, ваши глаза уже навечно прикованы к этому молодому красавцу с плавными жестами, лукавыми чёрными глазами и веточкой пахучего райхона за ухом.
* * *С утра и до обеда – работа, это святое.
К работе приступают сразу после завтрака, когда пионерский народ выметается за двери столовой, и дежурные, пошныряв по столам и сгрузив в раковины грязную посуду, тоже исчезают…
Двери закрываются, и «монументальная бригада» приступает к работе. В первый день закатали стенку масляной краской, выждали, пока высохнет, и «приступили, благословясь», как говорит дядя Гриша.
Эта самая фреска по папиным эскизам выстраивается на стене медленно и словно бы на ощупь: сначала толстым грифелем рисуется контур (вверх-вниз по стремянке, рука у художника затекает, спину ломит), потом обводится краской, затем закрашиваются отдельные части композиции…
Первое впечатление – какая-то неразбериха на стене, всё как попало, смысл картины неясен. Но Лида – опытный «технический ассистент», она представляет каждый этап работы: наступит день, части композиции соединятся, и по мере более плотного закрашивания поверхностей и фигур фреска начнёт наливаться движением и цветом, и даже будто бы издавать звуки песен, шум ветра и говор толпы, постепенно становясь жизнью, праздником; местами даже вскрикивая от радости – когда алый платок или жёлтые краги на персонаже властно притягивают взгляд.
Лида назубок знает весь арсенал рабочих инструментов, номера кистей, размеры валиков, никогда не спутает хороший разбавитель с керосином, умеет строгать мыло, добавляя его в краски, чтобы не блестели…
Они специально начали работу с «пионерской фрески», чтобы главное начальство – того, ведомственного-партийного пансионата – явилось, восхитилось, убедилось… и ни на день не задержало аванса!
В пионерлагерь уже прибыла первая смена, и здешняя жизнь сразу выстроилась в неотменимый ежедневный ритуал. Пацанята за пару дней освоились, загомонили-задружились. Пчелиный рой – вот кого напоминает это коловращение цветных маек и трусов. И горн по утрам запел – надсадно и фальшиво. Стройся, стройся, народ, в шеренги. Напра-аво! Нале-ево! Равняйсь! Первый отряд, «Колокольчики»… а может, «Резеда»? В общем, какая-то цветочная ерунда. Старшие отряды через день ходят по маршрутам в горы, непременно под бодрую песню, желательно смешную:
Средь Тянь-Шанских ледников – а-а-а, здрасьте!
Шла колонна ишаков – а-а-а, здрасьте!», —
с припевом:
Много у нас диковин!
Каждый ишак – Бетховен!
Это ж надо понимать – мать-мать,
это ж надо соображать!..
Как хорошо, думает Лида, что она – вольный человек с самого детства, и нет над ней начальников, кроме бабушки, конечно.
Все горы вокруг засажены плодовыми деревьями, так что после завтрака старшим отрядам вручают вёдра и – марш на гору за