Серебряный рудник стр. 41
сушится: изюм, яблоки-груши или алычовая масса. К деревянному крыльцу, огороженному перилами, ведут деревянные же ступени. Над дверью – самодельная вывеска, на которую приходят поглазеть приезжие остряки, ещё и снимаясь на фоне этой абсолютно правдивой, хотя не абсолютно грамотной вывески. «Душевни встреч» – вот что выведено чьей-то отважной рукой белыми буквами на синем фоне.
Для понимающих людей (а Диоген-акя с дочерью именно понимающие) каждое посещение магазина и есть душевная встреча. Уж очень остроумен и напористо-предприимчив молодой продавец Санжарбек. Он и живописен на диво: красив, гибок, как гимнаст, между ухом и ободом тюбетейки заложена веточка фиолетового райхона, источающая терпкий аромат. А одет парень всегда, папа говорит, «как артист музкомедии, хоть сей момент на сцену»: чапан на нём синий, в изумрудно-алую полоску, подпоясан алым вышитым платком с серебряной бляхой; под чапаном – белоснежная рубаха, куйлак, а широкие шаровары, иштон, сужаются книзу и вправлены в сапоги из тонкой кожи.
По преданию, до этих мест дошла когда-то взбунтовавшаяся группа воинов Александра Великого, да так и осела тут… Местные девы густоволосы, большеглазы, из-под чёрных ресниц сияют синими или зелёными очами. Но у Санжарбека глаза чёрные, как в том цыганском романсе, жгучие и лукавые.
Папа говорит, что Санжарбек – «настоящий самородок и талантлив, как чёрт». Он бойко балагурит по-русски, и ценники на товары в своём магазине пишет тоже по-русски, с прицелом на отдыхающих, для которых местный сельмаг, с его директором-продавцом, это и развлечение, и своеобразный клондайк самых неожиданных и потрясающих вещей, за которыми Санжарбек перед началом летнего сезона ездит в Ташкент, рыщет там по комиссионкам, да и просто по стариковским домам в поисках «старинни-царски шара-бара», притаскивая в горы на собственном горбу по два мешка диковин.
Этому явно некондиционному товару отданы две крайние полки слева от входа, сразу за пачками муки и перловки, между банками солёных огурцов, консервированных слив и консервов «Бычки в томате». Между прочим, этот разномастный хлам приносит Санжарбеку за сезон неплохой доход.
Чего только здесь не откопаешь среди сахарниц и чашек, серебряных портсигаров со сломанными застёжками, старых кукол с изумительными фарфоровыми головками, кокетливо выглядывающими из грязных кружев; среди тростей с бронзовыми набалдашниками, среди медных кумганов и чаш!..
В первый же день отец углядел старинную курительную трубку – она висела на стене, на витом, явно родном золотистом шнуре, – длинная, изогнутая, как саксофон. Штука изысканная: чёрное дерево с янтарными вставками, табачная чаша (голубой фарфор!) в форме бутона. Санжарбек клялся, что это чубук самого наместника Туркестана Николая Константиновича Романова.
«Брешет, поди, – задумчиво бормотал отец, рассматривая поразительно сохранившуюся трубку, словно только что её раскурили, вот дымок едва отлетел… – Но нам ведь это на руку, а, Лидусь? Легенда в нашем деле – это всё равно как надёжный фальшивый паспорт для контрабандиста».А вечером, расхаживая по комнате и покручивая в руках витую изогнутую трость с фарфоровой позолоченной чашей, бодро вслух рассуждал – мол, почему бы и нет: вещица отменная, с характером. Вполне возможно, и даже вероятно, принадлежала тому самому обаятельно безумному царскому племяннику, предпринимателю и князю, который за посадки на склонах гор платил золотом, и потому сейчас так много на горах растёт акаций, орешин, миндаля, фисташек и алычи, да и прочих деревьев; и они