Серебряный рудник стр. 56
вечереющее небо – владыка горных высей, отрешённый от мира людей…
* * *Напоследок они прогулялись по центральной улице посёлка, заглянули и в сельмаг попрощаться с Санжарбеком. К тому времени над входом уже висела новая грамотная вывеска: «Душевная встреча» – подарок «монументальной бригады» своему новому, «самому надёжному на свете другу». Лида помалкивала: ей казалось, что старая вывеска с узбекским акцентом была более подходящей к этой халупе, ко всему кишлаку и торговому стилю самого продавца.
Завершался сезон смородины, красной и чёрной. Каждый год производство черносмородинной волшебной панацеи от зимних простуд и ангин становилось завершением курортного сезона. Хозяйки перетирали смородину с сахарным песком, заполняя все доступные ёмкости. В магазине давно были скуплены и опустошены банки с томатным, берёзовым и яблочным соком; все эмалированные кастрюли и вёдра сметены с полок и заполнены густой чёрно-багряной массой. Лишь на полке «старини-разни шара-бара», между фигуркой зебры («ешак-матрос») и бронзовой настольной лампой с однорукой девушкой стоял всё тот же «ночной ваз англичански каралеви», сияя нетленной розочкой на голубом фарфоровом боку.
– Смотри-к, Лидусь! – воскликнул папа, приглядевшись. – Читай и учись! Учись законам бизнеса.
Под ночным горшком давным-давно истлевшего английского зада лежал новый ценник: «Ночной ваз для варенья».
Диоген обнял Санжарбека. Крикнул:
– Ты гений, мальчик! Ты настоящий гений. У тебя большое будущее.
Гений, однако, был опечален. Даже веточка райхона, заложенная между тюбетейкой и ухом, поникла, не оживляя его лица.
– Йок, Гена-акя, – отозвался он. – Бободжон не пускает. Ему чайхана помогать нада.
Отец крякнул от досады и, достав самописку из кармана своей вечной льняной куртки, на обороте ценника написал адрес мастерской. Если судьба забросит в Бухару, сказал, постараюсь тебе помочь. Но и ты ей помогай, своей судьбе: она тоже не сама по себе, её тоже надо учить уму-разуму.
Больше они не встретились… То есть встретились, но не так, как оба хотели. Лида потом частенько задумывалась: видел ли папа сверху, как, задыхаясь, бежит Санжарбек по дорожке кладбища к его свежей могиле, и если видел, то было ли ему приятно? Или там, где отныне положено ему обитать, человечьи привязанности – звук пустой?6Накануне с ними расплатились «со щедростью эмира!», возбуждённо приговаривал отец. Лида при этом представила караван верблюдов, гружённых дарами: персидские ковры, халаты и сюзане дивной золототканой работы; хурджуны, полные золотых и серебряных слитков, амфоры с вином и оливковым маслом, ларцы с заморскими специями… и – о да, конечно же! – кувшинчики с драгоценной амброй. «Сказки тысячи и одной ночи» она прочитала дважды ещё в четвёртом классе.
Ничего похожего, однако, вдали не замаячило; может, погонщик верблюдов заблудился и караван прошёл стороной? Во всяком случае, из слитков у неё оставался всё тот же, найденный у Серебряной пещеры, камень с бородавкой червонного золота, который она хранила завёрнутым в лист опушённой мяты в кармане своего «ромашкового» платья.
На деле папа с дядей Гришей просто съездили на попутке в Ташкент, где им в кассе самого серьёзного партийного учреждения под расписку выдали расчёт «за исполнение художественного заказа». Ну и начальник пионерлагерной халтуры тоже честно заплатил звонкой монетой, вернее, шуршащими новенькими купюрами. «Херова туча бабла! – довольно потирая руки, сообщил Бухенвальду Гриша. – Не угадаешь, они и премию выписали! По двести талеров на рыло!»