Серебряный рудник стр. 58
почти опустелых санаториев они выехали к грохочущей и кипящей порожистой речке, переехали её по мосту и стали спускаться. И затем долго накручивали опасные виражи меж угловатых, небритых каких-то, серо-зелёных скал, над ущельями, склоны которых горели жёлто-оранжевой, золотистой листвой тополиных, ореховых и берёзовых рощ. Наконец выехали на Большой Чимганский тракт, и далее – домой, домой, домой…
Когда показались предместья Бухары и замелькали белённые известью стволы деревьев над зелёной водой хаузов, выяснилось, что Коле-шо́феру нужно кое-куда заскочить. «Недалеко тут, крючочек небольшой накинем, ничего, а, народ? Штукенцию одну передать местному мирабу…» И хотя пропылённый народ уже вдосталь натрясся и устал, но как отказать рабочему человеку – в конце-то концов, к баранке был Коля привинчен, не какой-то там бессонный архангел. Так что, не ворча, дружелюбно согласились, и грузовичок лихо свернул на раздолбанную сельскую дорогу.
И вот на холме показались дома богатого кишлака с синими и зелёными дверьми в длинных глиняных дувалах, а над домами золотым гребнем растянулась вдоль обрыва тополиная роща. Диоген вдруг воскликнул:
– Постой-ка… ё-моё, а я ведь здесь бывал! Однажды был, в сорок третьем… Точно! Там под обрывом речка протекает, арык такой серьёзный, да?
– Есть арык, – согласился Коля. – Красивый, полноводный. А мы как раз к дому мираба и едем.
– Так он разве жив ещё? Он был тогда уже взрослый мужик. Помню, он той устраивал, забыл, по какому случаю, кажется, на обрезание двух младших сыновей, и папу моего тоже пригласили.
– Жив, жив, чего ему не жить, – отозвался Коля, съезжая на дорогу к кишлаку, земляную, но справную, по обочинам засаженную вишней и яблоней. На траве вокруг деревьев желтели упавшие плоды сорта «голден». – Он, конечно, старик, теперь сын на его должности. Это уж как полагается, – и усмехнулся.
– Ну да, – подхватил Диоген. – У них должность передаётся от отца к сыну, как у «англичански каралев».
Растроганный, обрадованный, принялся взахлёб описывать тот незабываемый «пир во время войны» у старого мираба, ту ночную охоту, больше похожую на разбой посреди рыбьего стана.
– Доча, слышь, это было такое торжество серебра под луной! – возбуждённо повторял отец. – Большой праздник. Мираб, он же начальник воды, эт я тебе доложу! Самый могущественный батька в округе. Он и в войну был богатым баем, ясно, что нам мечталось пожрать от пуза. Представь: ночь в горах, раскалённая круглая луна, вон та тополиная роща на гребне горы – вся в серебре… А под горой вместо полноводного арыка – серебряный ручей кипит. Мираб там воду перекрыл, понимаешь? Угощал гостей рыбалкой… Арык резко обмелел, и рыбы, большущие такие, в локоть, стали биться на камнях, слышь, а люди – по щиколку в рыбе, внаклонку ходили, выхватывали только крупных. Господи, что это я растрепался, – спохватился отец. – Даже расстроился…
– Почему расстроился? – спросила Лида. Несмотря на усталость, она учуяла едва заметную дрожь в голосе отца, она всегда очень чутко подмечала изменения в его настроении. Сейчас он и правда разволновался, а в такие моменты был очень близок к тому, чтобы слезу пустить. Почему, подумала девочка, с какой стати? Ну, таскал рыбу из ручья. Ну, война, мираб-богатей, жратва от пуза посреди голода… – Почему ты расстроился? – настойчиво повторила она.
– Друга вспомнил. Я Ицика с собой тогда прихватил, дружка моего,