Сразу после войны стр. 399
на волю. Облака, которые над вершинами были, уползли куда-то. Звезды, будто медали, светились. От скал холодком тянуло. Накинул я на Славика свой пиджак, подержал под кусточком, потом понес его в хижину. Он прижался ко мне, «па» сказал.
— Твой папка в город побег. — Я по-прежнему, приучал Славика называть Лешку отцом, но он не слушался.
— Па, — повторил Славик и обнял меня, стервец.
На моих глазах мокрота выступила. В этот момент ничего не пожалел бы, чтобы взаправду его отцом сделаться или на худой конец дедом.
Уложил я Славика, одеялом накрыл, по головке погладил.
— Спи.
К Ксюше подошел, спичкой чиркнул. Она глаза открыла, хотела что-то сказать, но с губ только хрип сорвался.
— Молчи, молчи, — забеспокоился я. — Лешка в город побег, за доктором. Крепко любит он тебя.
Спичка обожгла пальцы, погасла.
— За Славика не тревожься, — продолжал я, — послежу за ним, пока ты в больнице находиться будешь.
Поправил я повязку — она сильно кровью пропиталась, полотенце на лбу сменил. На Ваську глянул — еще одну спичку извел. Дрыхнул он. Я удивился: связанный, во рту кляп, а дрыхнет. Веревки потрогал — крепко держат. Снова лег. Лежал с открытыми глазами и бога молил, чтобы Лешка поскорее воротился. «Сделают Ксюше операцию — и станет она справной, как и другие женщины, только отметина на груди останется», — понадеялся я.
Степанида шумно вздохнула.
— Не спишь? — спросил я.
— Разве уснешь? — Она помолчала. — Поговорить хочется.
— Говори. Только шепотком, чтоб Славика не разбудить.
Она подошла, присела на мою постель.
— Страшно.
— На фронте страшней было.
— Набежит милиция, допросы начнутся, в свидетели запишут.
— Без этого не обойдется.
— Не хочу! — выкрикнула Степанида. — Вдруг сберкнижку найдут и деньги отымут.
— Не кричи, — строго сказал я и добавил: — Не беспокойся за свои деньги — не отымут.
Несколько мгновений Степанида молчала — обдумывала что-то, потом призналась:
— Много их у меня — всю жизнь откладывала. Зарок был — тридцать тыщ скопить. Хочу домик и коровенку купить, сколько лет про это мечтала. Еще бы полгода — ровнехонько было бы. А сейчас решила — баста! — Она снова помолчала и деловито произнесла: — Есть, Николай Тимофеевич, к тебе предложение: как кончится эта напасть, уйдем отселе, вместе жить будем. Ты мужчина самостоятельный — это я давно поняла. Ты не думай, что я какая-нибудь, я всегда соблюдала себя, за все года только с одним согрешила. Давно это было, когда я еще в прислугах жила. Ходил ко мне человек, на три года моложе. Замуж звал. Я отказала ему — побоялась хлебное место потерять. А теперь жалею. Если даже того человека на войне убило, ребеночек остался бы — все же не одна. Страшно одной жить! А сойтись с кем попало не могу. Лучше тебя никого не найти. Завтра куплю хорошее платье, волосы расчешу — не узнаешь. Ты пощупай, какие груди-то у меня, как у молоденькой.
В последних словах было бесстыдство, но в темноте мужчины и женщины не такое друг другу говорят. Я почувствовал прикосновение ее бедра, маленьких упругих грудей, хотел обнять Степаниду, но она вдруг сказала:
— На кой тебе Ксютка и этот самый Славик? У нас свои детки будут.
Если бы Степанида промолчала, то я, наверное, не устоял бы.
— Пусти-ка, — прохрипел я. — Надо Лешку встретить.
— Останься, — попросила Степанида.
Я не ответил. Перед тем как выйти,