Странный рыцарь Священной книги стр. 203
нет?
Я ответил:
— Нет.
Тогда она поднялась на носки и поцеловала меня в губы.
Сердце мое пело, пока в тени последних деревьев путь мне не преградила Адальгейза.
— Наемник, помни, в Тулузе тебя ожидают за Книгу пятнадцать тысяч дукатов.
Она знала, они знали о назначенной Пэйром цене. Он успел послать голубя, прежде чем пришел ко мне. Адальгейза сказала еще:
— Никто из наших не нашел ни следа, ни помину о том нашем брате, что назвался Бояном из Земена.
В тот миг я не слишком задумался над странными ее словами. Просто спросил:
— Отчего же ты благословила меня?
Она тихо произнесла:
— Оттого, что не знаю, дьявол ты или ангел.
И добавила:
— Ты, может, отправляешься к Доминиканцу за вознаграждением, какое посулил тебе папа. Но, может, и я все еще верю, что Священная книга признала тебя своим Хранителем, и ты в ее власти. Иди — и коли ты предатель, пусть благословение мое обернется для тебя проклятьем. Моим, моего мертвого мужа и трех моих мертвых сыновей.
8Я лежал на скале над рекой и сверху наблюдал за монастырем доминиканцев. Слышал, как бьется мое сердце, согретое теплым камнем.
Не подобает человеку лежать и подкарауливать добычу, как голодному хищнику. Человек должен стоять во весь рост.
Я лежал, и вдруг мир вокруг меня померк и исчез — не было ни монастыря, ни горы, ни реки. Я лежал посреди бескрайней пустыни. Я не был Анри, не был Бояном, а лишь человеческим существом, распростертым на границе вечности. Вся моя прежняя жизнь — битвы, женские ласки, борьба за хлеб и золото, — все осталось где-то позади, водоворот страстей и глупостей, дикое желание одурманить себя и обмануть, бежать от всех и вся, забыть об этом миге — когда окажусь совсем один на границе вечности…
И я оказался. Окажетесь когда-нибудь и вы. А, может, вам повезет, и судьба вытолкнет вас из вертепа суеты прямо в водопад, на дно его, и не оставит торчать на скале над пропастью — после бури и шторма, на пустынном берегу.
Не знаю, мгновения или вечность оставался я вне мира, вне времени, наедине с собой. Я увидел себя, прозрел и презрел себя. И вернулся.
«Но у меня есть выбор!» — сказал Анри. Боян же сказал: «Нет, у меня нет выбора!»
Да, я боялся того, что ожидало меня в монастыре.
Меня могли схватить еще в дверях и бросить в подземелье, откуда я бы уже не выбрался. Но, кажется, еще больше боялся я, что Доминиканец простит меня. И я стану клясться ему в верности, и он станет верить мне — до той минуты, когда я снова изменю ему и нанесу смертельный удар, а он прошипит: «Ты, проклятый Вентадорн…»
Спрашивал я себя, способен ли был Боян из Земена, как я, день за днем, рисковать честью своей, достоинством, мужеством. Подвергать опасности тех, кого любил, — ради какого-то свитка пергамента, куска шкуры давно убитого теленка. Боян прыгнул в огонь, но то был звездный миг. А способен ли был он подвергать опасности — не единожды, а изо дня в день — свою мать, жену, детей, одного за другим?
Я, человек, размышлял, а зверь, сидевший во мне, в это
время