Святое дело стр. 664
как… радиоприемник. Хочет — слушает, надоест — выключает. А главное — я всегда должна быть на месте, без меня комната пуста…
Она прикусила губу, чтобы не расплакаться.
— Мне кажется, вы преувеличиваете, — сказал наконец Иван Павлович. Неожиданная исповедь ошеломила его. — Вы преувеличиваете, — повторил с большей уверенностью.
Нина отрицательно покачала головой.
— И притом вся ли вина падает на мужа? Не справедливее ли часть вины отнести на свой счет?
— Не знаю…
— Нельзя забывать, что он работает. И много работает, с душой.
— Разве я против этого? Но почему он ко мне без души относится? Я ведь тоже живой человек! Почему он находит время для писем родителям ефрейтора Савичева, Рябова, а для меня нет ни минуты? Он все делает только для службы. И женился, наверное, тоже «для пользы службы».
— Его служба — это служение Родине, — строго сказал Иван Павлович, сам чувствуя, что фраза эта сейчас не ко времени.
— Иван Павлович! Иван Павлович… Почему же я должна служить не Родине, а только Сергею Стрельцову? Почему?
Стрельцов с трудом передвигал ноги по вязкой и скользкой дороге. Этот путь от стрельбища до казарм он проделывал сегодня в четвертый раз. Утром отправился, чтобы лично дать указания по установке мишеней. Потом возвратился в полк, выписал патроны. В одиннадцать снова был на стрельбище, со всей батареей. Он сам ходил к мишеням проверять результаты стрельбы и к концу занятий настолько устал, что даже улыбкой не выразил своего удовлетворения. Все отстрелялись на «хорошо» и «отлично».
Со стрельбища батарею повел лейтенант Краснов. Стрельцов пошел сзади и постепенно отстал. Теперь он был один. Внимание его привлек одинокий куст у дороги. На тощих ветках каким-то чудом уцелело несколько прошлогодних листьев. Они были грязно-пепельного оттенка, совершенно безжизненные и производили впечатление никчемных и лишних, но держались еще довольно крепко. И только там, где обозначились почки новых листьев, отжившие опали на влажную землю.
Когда Стрельцов добрался домой, погода резко изменилась: небо потускнело, набежали
тяжелые тучи, полил первый весенний дождь.
Стрельцов поднялся на второй этаж и осторожно двинулся по длинному коридору, в который выходило около полутора десятков дверей офицерских квартир.
На табуретах шипели примусы; голубоватое пламя, придавленное кастрюлями и стиральными баками, подрагивающим бледным светом освещало коридор. На весь дом, бывшую казарму, было две кухни, и неприхотливые, привыкшие ко всему офицерские жены хозяйничали где только можно было.
«Бум-м!» — прокатилось по коридору.
Стрельцов вполголоса чертыхнулся. «Опять это проклятое корыто!»
Висевшая на стене железная лохань слабо качнулась еще несколько раз и затихла.
Добравшись наконец до своей двери, Стрельцов вошел в комнату, медленно вытер сапоги и начал раздеваться.
— Когда ты научишься бесшумно проходить по коридору? — спросила Нина, не поздоровавшись.
Стрельцов молча снял шинель, повесил на вешалку, но шинель шлепнулась на пол. Он поднял ее и бросил на стул.
— Вешалка оборвана! Сколько раз говорил!..
— Забываю.
— Забываешь, — сумрачно сказал. Равнодушие Нины задело его. Но он был слишком утомлен, чтобы затевать ссору, и лишь ворчливо упрекнул: — Вообще, ты последнее время многое забываешь. Смотри, какой у нас беспорядок.
В комнате в самом деле было неуютно, хотя пол был недавно вымыт.
— Тебе разве не все равно, что у тебя дома?
— Старая песня, — отозвался лениво. — Скоро обед?
— Скоро, — отрезала Нина и вышла из комнаты.