Святое дело стр. 665
Зазнобило, он подошел к дивану и лег, спустив ноги на пол.
Возвратилась Нина, всплеснула в ужасе руками.
— Сергей! — в голосе ее задрожали слезы. — Что ты наделал! Встань! Я целый час наглаживала, а ты!..
Стрельцов приподнялся, вытащил из-под себя измятую дорожку.
— Не заметил, — равнодушным от усталости голосом сказал в оправдание.
— Ты никогда не замечаешь моих трудов, да и не считаешь за труд все, что я делаю.
Она взглянула сквозь слезы на скомканную вышивку:
— Какое свинство!
— Довольно с меня нотаций! Ну, измял, виноват. Нет, мало, нужно еще свиньей обозвать. Мещанка, и больше ничего!
— Как ты сказал? — слезы мгновенно высохли.
— Как слышала, — и отвернулся к спинке дивана.
— Мещанка, говоришь? — Это слово поразило в самое сердце. Она подняла руки, но вдруг опустила их. — Да, конечно, мещанка. Ты прав… — Оглянулась вокруг. — Мещанские заботы, мещанские стремления.
— Только о тряпках и думаешь вместе с Матильдой.
Лицо ее застыло в неправдоподобном спокойствии.
— Только о тряпках… Мне только это и осталось. — Голос звучал ровно и бесстрастно. — Работать не пустил, жизнью моей не интересуешься.
— Мои дела тебя тоже не интересуют, — глухо отозвался Стрельцов.
— И это верно, — прежним тоном продолжала Нина. — Ты превратил меня в домашнюю мебель.
— Ерунда! У каждого свои обязанности. Я занят на службе, ты — дома, обеспечиваешь, так сказать, мне нормальные условия.
— Да, да. Ты Родине служишь, я — тебе.
— Твой труд тоже на пользу, — назидательно сказал он и повторил слышанную где-то фразу: — «Семья — это тыл».
— Тыл… Какой я тыл? Затылок я твой. И ты его никогда не видишь. С тебя довольно, что он есть.
— Ты дашь мне отдохнуть или нет?
— Дам. Скажу лишь несколько слов. Мещанки любят иногда посудачить, поболтать.
Стрельцов вскочил с дивана:
— Что ты хочешь?
— Ничего. Я только хочу быть человеком, а не мещанкой, твоей мещанкой. Ты всеми силами тянул меня вниз, в болото мещанства. Я мечтала принести пользу людям, а теперь… — Она проглотила горький комок. — Никому я не нужна, тебе и то в тягость. Сегодня в клубе собрание, я и там не нужна.
— А почему ты не идешь? Опять мне выговор от Лукьянова получать?!
— Да, да. Я должна посещать собрания, чтобы не бранили моего мужа. Только поэтому. И лекции должна читать только потому, что на моего мужа нажимают.
Стрельцов, нервничая, закурил папиросу.
— Темно у нас в семейной квартире, темно и пусто. Каждый живет своей жизнью, своими думами. У каждого свои дела, свой мир.
— Да, у тебя свой, замкнутый от меня мир! — с обидой сказал он. — И в мою душу тебе не хочется заглянуть, а мне ведь тоже сейчас нелегко.
Замолчал, почувствовав себя вдруг несчастным, непонятым.
Нина не слышала его слов. Собственная обида заслонила все, она не могла говорить сейчас ни о чем, кроме своего горя.
— И ты еще смеешь говорить, что любишь меня!.. Странная это любовь, не пойму я ее. Я старалась быть лучше, отдавала тебе всю нежность, всю заботу. А ты?
Если бы расплакалась, стало бы легче. Но слезы не шли, и камень на сердце давил сильнее.
— Ты принял все равнодушно, как должное, само собой разумеющееся! Ты…
Она задохнулась, но снова заговорила:
— Помнишь, что ты писал мне год назад? «Десять лет мы идем друг к