Тропа Кайманова стр. 193
неблагодарный, — говорил Сунаит-оглы, — несмотря на твои тягчайшие прегрешения, остался жить, получил кров и кусок чурека у всемилостивейшего нашего хозяина, еще и твоя аял рядом с тобой.
Ичан даже не нашел, что ответить Сунаит-оглы. Видимо, тот не зря пустился в рассуждения, пытаясь втянуть в разговор пленника.
Ичан лежал на циновке, закрыв глаза, совершенно неподвижно. Как громом поразила его весть о том, что немцы вышли к Волге и заняли Кавказ. Если так, значит, и здесь они могут быть со дня на день... Но тогда почему так тихо в пограничной зоне, где сразу же должно было сказаться изменение в положении на фронтах? Уже повсюду бы ревели моторы, подтягивались бы стрелковые и кавалерийские части. Ничего такого Ичан не слышал... Значит, Сунаит-оглы врет? Наверняка врет. Так просто сюда фашистов не пустят. Немцы только вздумают подходить к границе, и здесь тоже будет фронт. Наверняка Сунаит-оглы все это говорит только для того, чтобы Ичан даже и не пытался искать для себя выход...
— Дашь ему питье, пускай спит. Работать начнете до рассвета, — приказал Сунаит-оглы и царственно удалился.
От слуха Ичана не ускользнуло, что этот главный придворный Фаратхана Сунаит-оглы назвал Дурсун его женой. Он ведь так и сказал: «Еще и твоя аял рядом с тобой...» Значит, это еще Хейдар представил его как мужа своей дочери? Иначе как объяснить, что Ичан и Дурсун вместе убежали от геок-папак, прятались где-то в гавахах, потом также вместе добирались до усадьбы Фаратхана.
На следующее утро Ичан и Дурсун вышли на работу. Какая это была работа? Горе одно... Но, к удивлению не только Дурсун, а и самого Ичана, после кое-какой уборки в хлеву, овчарне, на скотном дворе Ичан не только не свалился, а, наоборот, у него, кажется, даже как будто прибавилось сил.
Через неделю он уже свободно убирал поздний виноград, за что получал для себя и Дурсун две-три огромные кисти и чурек: господин Фаратхан лично заботился о его здоровье. Что он потребует за эти заботы?
Не раз Ичану приходил на память ответ Хейдара, когда он, Ичан, задал ему наивный вопрос: «Если наш приход для тебя радость, почему тогда ты такой печальный, Хейдар-ага?»
«Ты еще спрашиваешь, Ичан, — вздохнув, ответил тогда Хейдар. — Сам подумай... Сын Барат-Али воюет на Западном фронте. Патьма, жена моя, — по ту сторону границы, а я здесь, по эту, и еще неизвестно, когда домой попаду... Дочь Дурсун — со мной, ее дети — в Советах, под охраной зеленых фуражек. Ты пришел ко мне, а я хожу с людьми Фаратхана по аулам, ругаю и Совету, и ГПУ, а сам не знаю, как через границу опять уйти. Совсем я запутался, дорогой Ичан, не вижу для себя никакого выхода...»
Сейчас примерно в таком положении, как тогда Хейдар, оказался и сам Ичан.
Работая в саду Фаратхана, теперь уже без Дурсун — она целыми днями гнула спину за ткацким станком, ткала кетенэ, — Ичан стал замечать на склоне горы, освещенной вечерним солнцем, отблеск то ли зеркала, то ли стекла, появляющийся вот уже несколько дней в одно и то же время.
Сначала он не обращал внимания на этот солнечный зайчик, но потом заметил,