Библиотека

У теплого моря стр. 3

Размер шрифта
-
+
Тема

мыслей,-- Кабы я был настоящий мужик, ну, тогда и другой разговор. А во мне ничего, то-есть, нет настоящаго... Как бывают порченые люди, то-есть, вся середка испорчена. Позвольте вас спросить, вашескородие, для каких таких смыслов я буду работать? Ежели бы я еще был женат, ну, там ребятишки и прочее, как настоящему правильному человеку полагается,-- тогда бы работа сама собой шла. Сделайте милость, то-есть, других протчиих народов еще за пояс можем заткнуть, ежели касаемо работы. Вполне можем соответствовать... Вот и сейчас, летнюю работу взять: барки разгружать, земляное положение, то есть, значит, с тачкой -- Орехов вполне себя оправдать может. Спросите десятников на Калашниковской пристани... Ни какому крючнику не уступим, а даже попревосходнее себя оказать можем. Ну, случается, недели с две работаешь, ну, одежонку там мало-мало выправишь, опух с морды сойдет -- живи, Орехов, то-есть, вполне. А меня вдруг и ухватит тоска... Плевать! Орехов не желает... Вот вам!  

II.

   Оборотной стороной этой солдатской злости Орехова была какая-то особенная бабья жалость к другим, охватывавшая его время от времени против всякаго желания. Возьмет и пожалеет, как жалел он доктора Жемчугова.   -- Помилуйте, ведь, настоящий барин и вдруг подвержен, то-есть, запою, как самый простой мужик. Можем даже вполне понимать... Тоже, значит, сердцевина-то попорчена до самаго корня.   Сначала доктор отнесся к прислуживанью Орехова с некоторым подозрением и не верил его жалостливым словам, но опыт заставил его убедиться в полной искренности солдата. Орехов по своему пожалел доктора и старался всевозможными путями облегчить ему существование. Особенно он усердствовал по части бани и считал своей прямой обязанностью до неистовства мыть барское докторское тело.   -- Ты с меня когда нибудь кожу всю сдерешь,-- жаловался доктор, подвергаясь мучительной операции солдатскаго мытья.   -- Помилуйте, вашескородие, никак, то-есть, вам невозможно, чтобы не соблюдать себя... У вас и кожа совсем другая супротив нашего, все равно как бывает кожа выросток и кожа опоек.   Вещественным доказательством жалости Орехова, между прочим, была бездомная собаченка Кондитер, которую он подобрал щенком, выростил и везде таскал за собой. Кондитер иногда выслушивал очень длинныя разсуждения.   -- Что ты есть такое, ежели разобрать? Бездомный пес, то-есть, по просту бродяга. Сейчас вот фурманы тебя поймают, увезут на Голодай остров, в собачий лазарет посадят и на веревочку повесят. Вот и вся твоя музыка... Не понимаешь? Нет, брат, врешь, все понимаешь, а только сказать не умеешь...   Орехова занимал вопрос, есть что нибудь у собаки в роде души, то есть не души, а так, вообще. Ведь пес понимает, ну, значит, чувствует, а ежели чувствует, так, значит,

должна быть и своя собачья душонка. Как же, вон как скулит в другой раз и радуется по своему, когда хозяина увидит. Кондитер, действительно, проявлял по отношению к хозяину самую трогательную нежность и по целым часам терпеливо высиживал где нибудь на тротуаре, пока Орехов разводил компанию в кабаке.   Таким же проявлением жалости Орехова было и знакомство с немцем. Орехов привел его в конце марта, когда стояла отвратительная петербургская весенняя ростепель, и заявил доктору:   -- Вот тоже человечина, ни к чему его не применишь... Иду я это по тротувару, а он под воротами спрятался, скукожился весь и сидит. "Что есть за человек?"

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.