У теплого моря стр. 34
совсем перестает биться. Клавдия Григорьевна быстро подошла к нему, обняла одной рукой и поцеловала в лоб. -- Ах, не нужно... не то... шептал доктор в изнеможении, чувствуя, как слезы подступают к горлу и начинают его душить.
XVI.
После этого случая доктор пролежал в постели ровно два дня. Клавдия Григорьевна заходила его навестить, но ея присутствие как-то смущало его. Они ни слова не говорили о случившемся. -- Что у вас собственно болит?-- спрашивала Клавдия Григорьевна. -- Право, не умею вам ответить... Весь немогу, как говорят мужики. -- А как ваше сердце? -- О нем не стоит говорить... Клавдия Григорьевна тоже чувствовала себя неловко и уходила, не договорив самаго главнаго. Ей хотелось высказаться, обяснить все, но доктор предупреждал ее и с больной улыбкой просил: -- Ради Бога, не будемте говорить об... Ей казалось, что он сердится на нее и подозревает в чем-то. Эта неизвестность мучила ее больше всего. Что о ней думает муж сейчас? Завернул вечерком раза два солдат Орехов и тоже держал себя как-то странно. Доктор чувствовал, что теперь в глазах солдата он, как муж Клавдии Григорьевны, совершенно другой человек и что говорить им по-прежнему не о чем. Солдат по случаю праздников приходил на-веселе, кого-то по обыкновению бранил, показывая кулаки, и заканчивал безпричинным хохотом, раздражавшим доктора. -- Ну, как вы живете?-- спрашивал доктор. -- А все так же, вашескородие: день да ночь -- сутки прочь. Зиму, слава Богу, перезимовали, а теперь уж наше время... Ветер с моря уж очень донимает, точно из погреба дует. А ежели разобрать, так совсем пустая сторона, ничего настоящаго, то-есть, сурьезнаго. Одним словом: азиятцы. Ни пашни, ни настоящаго хозяйства, а одна фрукта... Куды же супротив нашей Рязанской губернии!.. Только однажды солдат проговорился про "ейнаго братца", причем даже зажал рот рукой. -- Он, значит, тоже из наших... Вот как, то-есть, подвержен. Только натурой очень уж слаб --
дворянская кость опадкая. Я-то и раньше его знавал... Так, мусорный человек. На третий день доктор мог в первый раз выйти из дому и сейчас же направился к морю, которое полюбил всей душой. На морском берегу так легко дышалось... В самом шуме морских волн чувствовалось что-то родное. Боже, сколько он передумал и перечувствовал, сидя на морском берегу по целым дням... Сейчас море еще было холодное и с него тянуло холодным сквозняком. Но оно все-таки было прекрасно, и доктор с наслаждением дышал полной грудью. В воздухе чувствовался тонкий солоноватый вкус, какой дает откупоренная бутылка зельтерской воды. У доктора были свои облюбованныя места на берегу, где каждый камень казался добрым старым знакомым. Давно цвел миндаль, начали распускаться настоящие южные цветы -- вообще, наступала пышная южная весна, благоухающая, разцвеченная миллионами красок и позолоченная живым золотом горячаго южнаго солнца. После своей болезни доктор как-то особенно живо чувствовал разлитую кругом него красоту и точно дышал ею. Когда так он сидел на берегу, к нему, шатаясь, подошел какой-то рваный субект и хрипло проговорил: -- Бонжур и мерси, доктор... Это был брат Андрей, опухший, с трясшимися руками и в лохмотьях. -- Ен пе д`аржан...-- прибавил он, усаживаясь рядом,-- А, впрочем, не давайте. Все равно пропью... да... Он разсмеялся