В жаре пылающих пихт стр. 21
корой. Звезды, собранные в снопы, букеты и жаровни, горели ярко, и света луны было достаточно, чтобы не останавливаться им до зари. Горбоносый обернулся на крик, когда кареглазого вышвырнула из седла лошадь. Она покачивала из стороны в сторону головой и отталкивалась передними ногами, разворачиваясь и фыркая, будто ее окружало незримое препятствие, сотворенное ее же жарким спутанным дыханием.
И она пятилась от него, раздувая ноздри и тараща глаза, и клацая зубами.
Горбоносый спешился, быстро утихомирил ее, наблюдая, как кареглазый, корчась, поднимается.
Длиннолицый, сложив руки, ссутулился в седле и, понурив голову, жевал табак, приговаривая что-то своим лошадям.
Хорошо хоть не на мою шляпу приземлился, сказал.
Ну, что там? спросил кареглазый.
Горбоносый подошел к нему и задрал его рубаху, изучая кровоподтек.
М-м… до свадьбы заживет. В седло вернешься.
А что остается? Не пешком же идти.
Трус, убийца и рохля, рявкнул Холидей. Даже конь твоя чует твою трусость – отдайте ее мне! Я больше заслужил…
Тихо, рты! прошипел длиннолицый.
Он выпрямился, сплюнул и прищурился, на мгновение застыв полностью, будто от удара молнии, а затем повел лошадей в сторону, откуда хорошо просматривался оставшийся позади путь. От мимолетного чередования повторяющихся пятен, среди стволов низкорослых деревьев, отделилась тень, чье движение нарушало покой этих мест и выглядело посторонним, не принадлежавшим этому многовековому монументу застывшей натуры.
Медведь? волки? спросил кареглазый.
Принюхайся, запахи не обманывают.
Хуже, нехристи! ответил длиннолицый.
Краснокожий сидел на вьючном муле – мул был уже старый, но ретивый; краснокожий же еще мальчишка, с хвостом длинных черно-синих волос в разукрашенном капюшоне с колпаком, который делал его похожим на палача. Одет в перепоясанный мешковатый капот с передним разрезом, застегивающимся на пуговицы, но теперь расстегнутом для верховой езды. Жилистые безволосые голени и босые ступни, меленькие, как у женщины. Сам мальчишка тощий, с узким лицом и римским носом, кожей черной и черной кровью, как у шахтера. Под серыми ногтями фиолетовые дужки грязи, а единственное белое, что у него было – это белки обезвоженных соколиных глаз, сверкавшие в полутьме, которыми индеец разглядывал необычных иноземцев, чужестранцев, статуй из иной глины.
Кареглазый, настороженно подобрав слетевшую с него шляпу, начал кулаком утрамбовывать тулью и отряхивать ее от песка и пыли, не сводя при этом глаз с краснокожего. Индеец поднял руку.
Господи – это просто мальчишка, сказал кареглазый.
Нехристь это! фыркнул длиннолицый, красная смерть!
Зуб даю, он тут не один, поддержал Холидей, стреляя глазами.
Ты нашу речь понимаешь? спросил горбоносый.
Да, коротко ответил индеец.
Уже что-то.
Есть с тобой кто-нибудь?
Я был с мужчиной, белым как вы, нас преследовали другие белые. Он пошел одним путем, а я – вторым. У меня его вещи и мул.
Значит, ты один?
Я один.
Холидей крикнул. Он лжет!
Угомонись, сказал горбоносый.
Нет, нет, а ты сам хочешь? Хочешь, чтобы они твою безмозглую башку по-индейски побрили, а мозги твои своим собакам дали полизать, что засоленное мясо? Так и будет, поверь! Он лжет, ему же сам черт за каждую изреченную ложь по монете в карман кладет! Мы уже мертвецы! нас порубят на куски, боже мой, сгинуть в ночи от рук безбожников, дикарей, собак!
Длиннолицый ответил, я согласен с ним, братцы. Сердце мое чует,